Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

а, главное, можно ли было доверять офицеру? Можно ли было поручиться, что он не скажет через час времени, что опять ошибся и был в другом месте. И такие ошибки делает офицер, разведывая днем, с отличной картой в руках. Я заметил Ладыженскому, что он сделал большой промах, но до некоторой степени искупил его честным сознанием своей ошибки. Тем не менее я решил избегать посылать его в разведку, так как объяснял неудовлетворительность его работы исключительно неспособностью: он проявил ведь и энергию, и честность. В тот же день я имел случай убедиться в его непригодности для всякой полевой работы. Итак, за три дня наблюдения за Верхнеудинским полком пришлось признать неудовлетворительными 3 офицеров: Маркозова, Виноградова и Ладыженского, и, кроме того, конечно, командующего полком.

Когда сотни пошли на бивак, Абадзиев вместе со Свешниковым свернули с торной дороги. Нехорошо, когда старший начальник без особенной надобности удаляется от направления, по которому проходит артерия жизни отряда, ввиду постоянной возможности получить экстренное приказание и донесение, а удаление вызывает потерю времени на розыск, отдачу распоряжений и выполнение приказаний. Поэтому я не поехал с моим начальником, а оставался на главном направлении и скоро получил сообщение из штаба Восточного отряда: сообщалось об усиленной рекогносцировке японцами одной из наших позиций; в то же время из сотни, занимавшей перевалы в нашем тылу, сообщалось о неудачном нападении на передовые части японцев у Тхавуана. Я поехал догонять мое начальство и убедился, что ведший его Ладыженский сумел завести на самую неудобную и далеко не кратчайшую дорогу. Располагаясь в деревне Чоненпен, мы выставляли 3 заставы: одну вперед на перевал, одну вправо к деревне Чудиапуза и одну в тыл в деревне Тулинза. Наряд был от верхнеудинцев, и я ориентировал по карте полкового адъютанта. Выйдя на улицу деревни, я случайно заметил, что застава, назначенная стать на запад, идет на север, и потребовал объяснения от Ладыженского. Оказалось, что он опять ошибся, т.е. не сумел ориентироваться по карте и неверно направил заставу. Я останавливаюсь на промахах Ладыженского по следующим соображениям. Это был молодой человек, развитой, смышленый, даже пописывавший статьи в газеты, обладавший интересом к делу и не лишенный энергии, но он был совсем не подготовлен службою мирного времени как полевой офицер, а потому его полная неспособность, выказанная в разведке и даже в ориентировке по карте, происходила от плохой постановки кавалерийской службы у нас вообще: офицеров обучали ездить, скакать, рубить, но забывали о главном – искусстве ориентировки в поле и разведки. Этого не требовали и этому не обучали, или обучали слишком мало и плохо.

В 3½ часа приехал на бивак жизнерадостный Бровченко и доложил, что Мади по-прежнему японцами не занято, а только на масляном заводе стоит около одной роты и одного эскадрона. Этому офицеру Абадзиев доверял безусловно, а потому мне удалось убедить его, что задерживаться перед такой горстью противника совестно, а потому надо на следующий день, хотя бы и с перестрелкой, продвинуться вперед. Все распоряжения для наступления были сделаны, но позднее получились донесения с тыла от Арсеньева, занимавшего перевалы, о занятии японцами долины севернее деревни Тинтей, а от Виноградова (из Каучепфузы) о появлении их южнее этой деревни; кроме того, Васильковский, ставивший пост в деревне Тулинза, доложил, что встретил японский разъезд, по которому стреляли казаки. Абадзиев не только отменил наступление, но приказал всем быть в полной готовности (под седлом) и решил отойти в Сандиазу. Он спросил меня официально, как начальника штаба, считаю ли я нужным отступить. Я ответил ему, что ни под каким видом отходить назад не следует, потому что занятие японцами долины Тинтей, основанное на каких-то слухах, очень сомнительно, что японские разведчики легко могли забежать и в Тулинзу, так как весь район левее нас свободен от наших войск, что, отдав противнику перевал Киуцейгоу, мы значительно стесним и затрудним себе ведение разведки, наконец, что стоянка в Сандиазе лишь немного безопаснее стоянки в деревне Чоненпен. Мы имеем задачу наступательного характера, а потому пятиться назад при отсутствии напора противника нельзя. Но я был только исполнителем предначертаний полководца, а потому в 6½ часа утра мы начали отступательный марш и прибыли в деревню Сандиазу.

Утром пошли к противнику 2 офицерских разъезда: Люмана (уссурийцы) и Секретева (верхнеудинцы), а на деревню Тинтей разъезд Васильковского. По дороге мы оставили заставу под начальством хорунжего Ушакова (верхнеудинцы) в деревне Тулинза. Скоро Секретев донес, что близ перевала Киуцейгоу встретил пеших и конных японцев (это было естественно, потому что противник, видя наше отступление, выслал за нами свои разъезды и патрули), давших по нем несколько безвредных залпов. Молодец не только не ускакал от противника, а еще подобрал на своих лошадей пеших казаков 3-й сотни Уссурийского полка, которые, согласно первоначального предположения наступать, с рассветом выдвинулись на разведку. Я не успел вернуть их, так как они выступили ранее назначенного мною им часа. Около 4 час. дня Свешников пришел доложить, что на заставу у деревни Тулинзы наступают японцы, и он выслал в подкрепление полусотню под начальством Маркозова. Я увидел, что происходит что-то неладное: почему застава не донесла старшему начальнику? отчего последний узнает о сделанном уже распоряжении Свешникова? Абадзиев немедленно приказал седлать всем сотням, и мы поехали вперед к окраине деревни. К удивлению, все наши передовые части, а именно: разъезд Секретева, застава Ушакова и полусотня Маркозова находились уже на позиции у самой Сандиазы, а следовательно, можно было думать, что их оттеснил противник. В данном случае Абадзиев правильно произвел тревогу всему отряду, ибо, если передовые части необыкновенно спешно отошли к самому биваку, даже не донося об этом, то с минуты на минуту можно было ожидать атаки противника. Едва мы выехали из деревни, навстречу прискакало несколько верхнеудинских казаков; один вез на седле раненого японца в одном белье, без фуражки, другой – седло японского образца. Рассматривать трофеи не было времени, но все-таки мне врезалось в память интеллигентное, красивое лицо молодого японца и страдальческое выражение его глаз. Мы ждали наступления противника, видели доказательства его близости, но решительно ничего не понимали в обстановке. Я увидел Юзефовича и приказал ему, взяв разъезд, вынестись вперед и осветить обстановку. Юзефович бывал якорем спасения: за него хватались всегда в трудные минуты. «За мной, наметом», – скомандовал он, и маленький лихой татарин исчез с нашего горизонта, а я с этой минуты перестал беспокоиться.

Абадзиев верхом влетел на остроконечную сопку, на позицию ретировавшегося победителя (!) Маркозова. Казаки лежали с заряженными винтовками в руках,