Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

в 6 часов утра. Не доходя деревни Сандиазы, пришло донесение Карнаухова, что, пройдя деревню, его разъезд попал в засаду, был обстрелян и потерял 1 казака и 1 лошадь. Раненого подобрать не успели. В Сандиазе нас встретили Чернояров со своим младшим офицером Васильковским и начальник пешей охотничьей команды поручик Остапенко; по их докладу выходило, что впереди деревни действует какая-то партия японцев; кажется, в то же время пришло донесение Виноградова, что он где-то видел издали 2 эскадрона противника. Меня удивило, что пешая охотничья команда, действовавшая самостоятельно и знавшая, что поблизости стреляли по казакам, сидит сложа руки и ничего не предпринимает, тем более что тут же оставалась сотня и подходило еще несколько. Я не делаю упрека в том же Черноярову, потому что для него еще есть нечто вроде оправдания: он донес, что занимает Сандиазу, и не получил от нас нового приказания. Конечно, Абадзиеву следовало сказать Остапенко: вы находитесь в районе моих действий, а потому, если вам угодно в нем оставаться, то я принимаю над вами начальство и приказываю делать то-то, а если вы на это не согласны, то либо сидите смирно, либо убирайтесь откуда пришли. Но Абадзиев предложил ему совместные действия, и когда ему придали спешенную полусотню под начальством Васильковского, то он соблаговолил действовать и пошел вперед со своими 90 винтовками. Одновременно я приказал сотнику Савицкому с его 2-й Уссурийской сотней вынестись вперед и прогнать японцев, ибо догадывался, что их было несколько человек[20].

Савицкий и Юзефович быстро вынеслись вперед, ловко спешились и несколькими залпами прогнали японцев, которые, конечно, заметив наши относительно значительные силы, могли только благоразумно отступить. Должен сознаться, что эти несколько японцев достойны великой похвалы, так как сумели остановить наступление нашей бригады, и задача, поставленная нам самим командующим армией, закончилась в своем выполнении почти на позиции этой горсти. Абадзиев убедился, что вошел в соприкосновение с неприятелем, а наступать дальше – значило, по его мнению, пробиваться и рисковать уже не одним, а двумя знаменами. Я хотел в этот день достигнуть Мади, но Абадзиев не только решительно уперся, но даже желал отступить в Каучепфузу. Мне удалось уговорить его остаться в Сандиазе на ночлег, а пока хотел порекогносцировать несколько впереди деревни, что оказалось весьма кстати, потому что мы встретили наши два разъезда – Попова и Карнауха, спросившие указания, что им делать. Я объяснил, что бывшая ничтожная перестрелка не должна препятствовать продолжению их работы, и направил их вперед. Карнаухов, понесший потери, пожалуй, еще мог задержаться (он разыскал труп убитого казака, и мы его похоронили вечером), но почему не шел вперед Попов – непонятно. Но лучше всего поступил начальник третьего разъезда Виноградов. Когда я вернулся на бивак, то услышал, что этот господин уже болтается на биваке, а потому послал за ним. На вопрос, почему он возвратился, не осветив указанного ему района, он ответил, что видел 2 эскадрона противника, о чем донес, и потому возвратился. Я сказал, что ему был дан район разведки, и он не прошел и половины его; кроме того, противник отступил, и ничто не препятствовало ему продолжать движение; наконец, вернувшись, он должен был немедленно явиться к начальнику, его посылавшему. Этот офицер не исполнил приказания и поручения, выказал полное непонимание службы и еще какое-то пренебрежение начальству, а между тем он остался даже без словесного выговора. Только в донесении на имя начальника штаба Восточного отряда я написал, что его разъезд не выполнил своего назначения. На это в штабе не обратили никакого внимания, но зато ужасно обиделся Свешников. При такой нетребовательности со стороны начальников, конечно, и такие негодные офицеры, как Виноградов, могли продолжать свою нечестную и вредную для армии службу, и, вероятно, продолжают состоять в ее рядах и поныне. Вот если бы штаб Восточного отряда запросил бы по получении моего донесения: а что же сделано с офицером за неисполнение задачи, то, может быть, мне и удалось бы тогда же избавить Верхнеудинский полк от Виноградова.

Итак, на второй день выполнения нашей стратегической разведки, намеченной самим Куропаткиным, мы продвинулись на 16 верст вперед, имели перестрелку, потери (1 казак и 1 лошадь), но решительно ничего не узнали о противнике. Я надеялся, что Орановский потребует от нас наконец сведений и вообще энергии, тем более что Тхазелинское бегство Абадзиева не могло внушать ему особенных надежд на его ретивость, но… нас не подталкивали, не беспокоили, и таким образом я не находил необходимой поддержки. Зато тормозов еще прибавилось. Верхнеудинцев от Перевалова передали Свешникову, но, спрашивается, за какие заслуги? До сих пор он решительно ничем себя не зарекомендовал, но разве не было всем известно, что этот офицер был совершенно не способен к военной службе? Ему недоставало только одной ступни, вследствие чего он пешком ходить не может совсем, а ездит верхом с большим риском, ибо может управлять только особенно смирною или дрессированною лошадью. Ведь это был несчастный человек при боевой обстановке, одолеваемый естественною физическою робостью! Можно ли в самом деле не робеть, когда и верхом, и пешком чувствуешь себя одинаково пропащим и бессильным, когда, сняв с ноги особенный механизм, надо затем его приспособлять несколько минут; а если в эту минуту произойдет тревога, неожиданное нападение? Нечестно со стороны Свешникова служить в строю не только в военное, но и в мирное время, и безнравственно со стороны начальства терпеть такую аномалию. Но Свешников был шикарным гвардейским офицером с протекцией, и, конечно, Абадзиев с этим считался; к тому же они были солидарны в смысле оглядки назад: первый по своей физической немощи, а второй по своим слабонервности и малодушию. О, как часто глаза их высказывали друг другу сочувствие во время наших военных советов, и какие молнии ненависти проносились над моей головой… но оба меня боялись и относительно иногда слушались.

Вечером же я заявил Абадзиеву, что сидеть в Сандиазе не желаю и требую выполнения задачи, т.е. наступления; он вздумал дать мне понять, что я, как начальник штаба, являюсь только исполнителем его предначертаний; тогда я вразумил его, что, как это мне ни неприятно и даже невыгодно (выйдет инцидент), но я немедленно попрошу графа меня отчислить и объясню ему причины сего. Тогда Абадзиев сдался, и 22 июня, в 8 часов утра, мы поползли вперед. Опасного не могло быть ничего, потому что впереди нас наступали Чернояров с Васильковским и стрелковая охотничья команда; кроме того, мы оставили в Сандиазе все вьюки, сотню уссурийцев и взвод верхнеудинцев, да в