Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

свои». Юзефович, выполнивший замечательно быстро разведку порученного ему района, уже достиг Ломогоу и дал самые успокоительные сведения об отсутствии японцев, но… в конце своего донесения прибавил, что телеграфная станция в Ломогоу снимается, и линия провода будет укорочена до деревни Саматун, где стоит пехота (9 верст севернее Ломогоу); о верхнеудинцах и в Ломогоу ничего не было слышно. Это донесение Юзефовича окончательно расстроило Абадзиева, решившего, что, раз Ломогоу очищено, то Восточный отряд отступает на Ляньдясаньскую позицию, о существовании которой он к несчастью знал; поэтому не только возвращение в Тхазелин, но даже и пребывание в его окрестностях казалось ему слишком рискованным; он хотел отступить еще дальше на северо-запад и сблизиться с главными силами Восточного отряда; вернейшим признаком отхода он считал также отсутствие приказаний и сведений из штаба. Зная, что удержать Абадзиева невозможно, я только посоветовал ему достигнуть долины р. Сидахыа у деревни Пахудзай и оттуда начать разведку на юг к перевалу Пханлин и к тому же Тхазелину, так сказать, обеспечивая правый фланг Ляньдясаньской позиции. На этом несчастный Абадзиев успокоился и на другой день, около 10 часов утра, мы выступили в вышеуказанном направлении, но, придя в деревню Пахудзай, не остановились, а, по инерции отступления, вероятно, для большей безопасности, прошли еще верст 10 до деревни Лаодитан, где и расположились.

Итак, не видев ни одного японца, даже не получив намека на их присутствие, вопреки категорическому приказанию начальника Восточного отряда, 4 сотни храбрых уссурийцев были уведены своим болезненно-нервным командиром в тыл позиции, занятой тогда главными силами отряда (Янзелин), за 20 верст сзади штаба графа Келлера (Лаодитан – Нютхиай); при этом было брошено всякое соприкосновение с противником, брошена телеграфная линия и сожжен интендантский склад (консервы, чай и сахар были приведены в негодность, а ячмень обгорел только снаружи, так что мы впоследствии им пользовались). Я не удивлялся, что Абадзиев находился в удрученном состоянии, хватался за голову и причитал: «теперь все кончено, под суд – ведь, говорят, склад стоит 60 000 рублей»; самое малое, что он заслужил, – это отрешение навсегда от командования частью, но, глядя на него, я тогда же думал, что он опасается напрасно: прежде всего он был скобелевцем, товарищем и соратником Куропаткина и графа Келлера, имел видимые патенты храбрости (знаки отличия Военного ордена и золотое оружие), носил форму Собственного его величества конвоя и был всеми очень любим. Однако приходилось утешать слабонервного человека, и я согласился на его просьбу поехать в штаб Восточного отряда и лично доложить обо всем графу, стараясь стратегическими соображениями оправдать бегство моего друга. Абадзиев просил особенно настаивать на его безвыходном положении, вследствие отсутствия подков, при условии чего он считал невозможным передвигаться в горах. Конечно, оправдывать и спасать беглеца было нечестно, но у нас уже бегало безнаказанно столько начальников, а этот все-таки отнесся ко мне прилично, по-товарищески; я был связан с ним еще дружбою мирного времени, и мне все еще казалось, что в нем проснется дух скобелевца. Итак, я взял на себя тяжелое поручение, а кроме того, опять надеялся устроить себе в штабе отряда другое назначение и избавиться от своей неопределенной роли.

В полдень 19 июня я выехал из Лаодитана и сейчас же встретил посланного из штаба с приказаниями графа: 1. под начальство Абадзиева поступала сводная казачья бригада из Уссурийского и 2-го Верхнеудинского полков, 2. я назначался начальником штаба этой бригады, и 3. бригаде предписывалось немедленно выдвинуться вперед долиною Тхазелин – Мади для освещения района между Фынхуанченом и Сюянем. Вероятно, это приказание было отдано графом еще до получения им известия о бегстве Абадзиева из Тхазелина в Лаодитан. Для меня оно имело особенную важность, ибо я получал определенное положение, и поэтому возможность взять Абадзиева в руки и не допускать новых безобразий. Вернувшись к Абадзиеву и передав ему приказания, я обещал ему, что, несмотря на большой пробег (до 40 верст), постараюсь вернуться в тот же день, чтобы поскорее двинуться вперед.

Не могу не остановиться на той странной случайности, что уже в день 19 июня я два раза проехал через поле сражения у деревни Тунсинпу, на котором мне пришлось с небольшим отрядом состязаться со всею японскою императорскою гвардией, начав генеральное сражение под Ляояном 11 и 12 августа, причем в этой завязке боя нам удалось достигнуть первой для Маньчжурской армии настоящей, действительной победы. Точно сама судьба способствовала первой нашей удаче, заставив будущего начальника отряда столь заблаговременно ознакомиться с полем сражения. Проезжая перевал между деревнями Тунсинпу и Саматун, я долго стоял на нем, оценивая местность около первой деревни (моя позиция и подступы к ней) и склоны – хребты близ перевала (позиция японской гвардии, а до сражения место расположения сторожевого охранения, откуда и дебушировали на нас главные силы противника). Не знаю, говорило ли во мне предчувствие, но уже в этот день и позднее, когда я жил в деревне Тунсинпу, я всегда с особенным удовольствием смотрел на два больших каменных китайских изваяния, обозначавших вершину перевала. В деревне Саматун, где стояли части 11-го стрелкового полка, мне сообщили, что штаб Восточного отряда находится в деревне Нютхиай, и я поехал дальше по местности, на которой позднее имел две перестрелки с японцами. По дороге, в деревне Холунгоу (последнее место ставки графа Келлера), пост летучей почты сообщил, что граф недавно проехал на юг к деревне Лидиапуза, в расположение 2-го Читинского полка. Я последовал за ним, и встреча произошла верстах в 4.

Не могу сказать, чтобы был встречен любезно, так как графу уже было известно о нашем бессмысленном отступлении. Идя крупной рысью, он на ходу выговаривал: «Хорош Абадзиев, я уже отрешил от командования Перевалова, а Абадзиев не лучше». Я пробовал возразить, но был прерван: «Отступают только в двух случаях: или по полученному приказанию, или под напором противника, а в данном случае не было ни того, ни другого». Я намекнул о стратегическом соображении по разведке противника для обеспечения правого фланга Восточного отряда в долине Сидахыа, но получил резкий ответ: «Вашу стратегию оставьте, а предоставьте мне знать свою; довольно, Константин Иванович, я вас знаю, вы говорите против себя». Я отстал и поехал с ординарцами. Один из них, знакомый по Ляояну, сказал мне: «Полковник, право же вам не стоит распинаться за Абадзиева – мы его знаем, а так вы обвиняете самого себя». Другой ординарец, из гвардии, с насмешкой спросил меня: «Хорошо действует твой нукер?» Начальник штаба тоже против обыкновения выразил, что действия Абадзиева ничем не