Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

бы, если бы я попробовал каким-либо способом высказаться. Тем не менее, говорю по совести, что, сидя в Гайчжоу и Сюниочене с 20 марта по 11 апреля, я уже понимал, что дело идет неладно, а трехдневное пребывание в Ляояне меня в этом окончательно убедило. Я не мог, конечно, так ясно, как теперь, оценивать ошибки по выбору базы, по сосредоточению и распределению наших сил, по всем первоначальным распоряжениям и действиям, но если бы меня спросили тогда: можно ли строить железную дорогу в Корею от Хайчена, можно ли допустить разброску сил между Ляояном, Тюренченом и Дашичао по окружности в 300 верст, можно ли давать неопределенные инструкции Засуличу относительно первого столкновения с врагом, то я не затруднился бы в простом решении этих вопросов и сказал бы, что прежде, чем думать о наступлении в Корею, надо было собрать свои силы, что, имея в апреле месяце горсть полевых войск, нельзя было держать одну треть на р. Ялу, а другую в Дашичао; наконец, что если одна треть очутилась под ударом противника, то надо было озаботиться, чтобы этот удар не имел бы того ужасного морального последствия, какое случилось благодаря внезапному назначению генерала Засулича с полковником Орановским в самое критическое место и благодаря двусмысленному руководству действий Восточного отряда командующим армией. Я сказал бы все это не стесняясь, как привык высказывать громко свои мнения и в мирное, и в военное время, но… я был совершенно не нужен в армии ее предводителям, и даже мое присутствие в ней, вероятно, считалось ими вредным, потому что я позволил себе нарушить семейный покой командира Приморского драгунского полка (Воронова), имевшего счастье состоять в близком родстве с нареченной суженой начальника штаба армии (Сахарова), потому что позволял себе требовать дисциплину от офицеров – любимцев командира полка и от полицейских чинов самодержавнейшего коменданта главной квартиры Куропаткина. За все это, благодаря только снисходительности нашего печального полководца, я был допущен к участию в военных действиях на положении обер-офицера, без права командовать даже ротой, имея за плечами чин полковника, 41 год от роду, 23 года действительной беспорочной службы, выпустив через свои руки около 3000 офицеров – моих учеников и создав две кафедры военных наук. И вот я ехал водить разъезды на р. Ялу; оригинальное назначение и невыносимо трудное выполнение; удивляюсь только, как хватало у меня сил выполнять, служить, работать и все-таки кое-что сделать. Никогда никому не пожелаю очутиться в таком положении! Но судьба была справедлива: через 4 месяца события свергли с пьедестала мнимые боевые величины, показав все их малодушие, неспособность и нечестность; я же вышел победителем из испытания и в настоящее время, честно исполнив свой долг перед отечеством и армией, могу ответить презрением всем этим людишкам, несмотря ни на какие их положения, ранги, чины и звания, ибо вместе со мною презирают их Россия, общество, русские офицеры и солдаты.

Глава IV. Путешествие из Ляояна в Восточный отряд генерала Засулича с 16 по 21 апреля

16 апреля я выехал из Ляояна по большой этапной дороге на г. Фынхуанчен – г. Шахэдзы (последний на р. Ялу). На первом переходе заболела одна лошадь, на следующем пришлось бросить другую, совершенно обезножившую, и купить новую. Ввиду такого состояния моих коней я не мог делать более 30—40 верст в сутки и подвигался вперед довольно медленно. Странно, что уже по этапам ходили слухи о наступления японцев к Ляояну, и царило довольно тревожное настроение; рассказывали даже, что разъезды японской кавалерии появились чуть ли не под самым Ляояном; коменданты этапов не советовали ехать отдельно от почтовых эшелонов, но следовать таким советам было невозможно, потому что движение арбяной почты происходило слишком медленно, и, как только я привел в порядок свой конский состав, так поехал уже отдельно и самостоятельно. С другой стороны, ничто не указывало на какую-нибудь опасность, потому что ускоренно развивались этапные учреждения, собирались громадные запасы продовольствия, открывались рестораны, лавки, бани, а по всей дороге тянулись сплошными линиями бесчисленные интендантские арбяные транспорты с китайскими погонщиками.

20 апреля я прибыл на этап № 4, в деревню Туинпу, где застал полное смятение и суету. Мне сообщили, что 18-го числа на р. Ялу произошел крайне неудачный для нас бой, и отряд отступает. Войдя в отведенное для проезжающих офицеров помещение, я увидел лежавшего на койке артиллерийского штаб-офицера (подполковника Гусева) и при нем доктора; по-видимому, это был раненый. Доктор немедленно ушел, и я поспешил подойти и выразить свое сочувствие герою – первому, которого я имел честь встретить на театре военных действий. Я приблизился к нему с чувством благоговения. Он заговорил очень быстро и довольно несвязно, но сущность относительно длинной речи могла быть резюмирована так: «Произошел ужасный бой; нас расколотили вдребезги; генерал Засулич, вероятно, отрезан, и к нему попасть уже нельзя. Я контужен в голову и в ногу, оставил свою батарею – собственно 6 орудий, потому что 2 орудия были выделены; вообще же вследствие контузии мне отшибло память, и я все очень плохо помню». Этот рассказ не произвел на меня впечатления, ибо с первых же слов я заметил Гусеву, что не понимаю, как он не помнит хорошо, где его контузили и что сталось с его батареей, а между тем знает, что весь отряд разбит и начальник отряда отрезан. Оставив этого типа, я пошел искать на дворе этапа кого-нибудь, кто мог бы дать мне более точные сведения о случившемся в Восточном отряде. В одной из фанз я нашел целое общество врачей и студентов Красного Креста, по-видимому, из отряда, бывшего при сражавшихся войсках; эти тоже начали рассказывать какие-то странные происшествия; было ясно, что они ничего не знают, а просто откуда-то поспешно ретировались. На мой вопрос, нет ли кого-нибудь, кто собирается ехать в г. Фынхуанчен, раздался смех и восклицание: «Ну, нет, благодарим покорно, туда ехать желающих не найдется». Я хотел продолжать расспросы, но ко мне подошел молодой человек в студенческой форме и заявил, что он едет в Фынхуанчен. Опять послышался дружный смех. Юноша отрекомендовался студентом Владивостокского Восточного института, исполняющим обязанности переводчика китайского языка при генерале Засуличе. На вопрос, почему же он не в штабе отряда, он, конфузясь, сознался, что, обезумев от страха, предался бегству. И действительно, вскочив на собственную лошадь начальника штаба, он сделал сразу не менее 120 верст, что впору хорошему кавалеристу. Вот что значит испугаться! Конечно, не обвиняю статского молодого человека, заразившегося общей паникой и очутившегося