Дневник офицера - Абу Сарсенбаев

спрятал, как будто спит. Только я ногу занес, чтоб перешагнуть через него, как он взовьется! «Гав-гав-гав!» Я от калитки до дома так летел, что дверь лбом вышиб, сразу на торе очутился. Слышу только: «Ой-бой-ой!» «Ха-ха-ха!» Сагадат чуть по полу не катается. «Зеин, миленький!.. Ха-ха-ха!..» Мать ее встала, прикрикнула: «Молчи, глупая! Чтоб этот пес издох! Как он бедного ребенка отделал. Пойди сюда, мой мальчик. Я твои штаны у него из глотки вырву! Чтоб он околел, проклятый! Не собака, а несчастье мое…» Я глаза скосил — ой! — так сразу на корточки и присел, пиджаком прикрылся — половина штанов на мне, а другой нет.

А тут еще в комнате гость — студент Шагир, парень из соседнего аула. Сагадат заохала: «Ах, ах! Не укусила тебя собака? Правду скажи. Откуда ты? Дело какое-нибудь есть? Шагир — тот сразу догадался: «Какое у него может быть к тебе дело? Не видишь разве — джигит пришел девушку приглашать на концерт?! Вон билеты из кармана выглядывают!»

Сагадат только слезы утирает от смеха: «Вот я этому псу! Ты уж нас, Зеинчик, прости! Ужинать обязательно оставайся! Мама, ты его не отпускай. Так зашей ему штаны, чтоб как новые были. Шагир, а нам пора, как бы и в самом деле на концерт не опоздать!»

А ведь вот и рассказал я вам историю… Мальчишкой я ее долго переживал. Года три мимо дома Сагадат спокойно пройти не мог, как будто она и в самом деле в чем-то виновата. Возненавидел ее и Шагира так, как только подросток возненавидеть может. Каких я им только пакостей не делал! И дохлых мышей подбрасывал, и других сопляков подговаривал по ночам под ее окнами по-кошачьи кричать, собака всю ночь металась, лаяла, никому спать не давала. Мстительный народ подростки. Чего только не придумают! Сил много, выдумки хватает, а ума мало.

О своем втором выходе Зеин рассказал мне следующее.

— Я после первой своей неудачи, — начал он, — долго на задания не выходил. Не решался, да и не посылали меня. Ветвицкий моим командиром был. В общем, заново тренироваться начал. Раньше слишком в себе уверен был, а тут всякую уверенность потерял. И то, и другое плохо. Вера в себя нужна. Без нее на такое дело лучше не ходить — сам на пулю нарвешься. А я с того раза совсем оробел, все мне казалось, что еще какую-то учебную задачу посложнее решить надо. Целый день голова только тем и была занята — все высчитывал, вычислял… Стрелял по движущейся мишени из разных положений, так затренировался, что только на голову для стрельбы не становился. Наконец Ветвицкому надоело, вызвал меня к себе в блиндаж. Прихожу, вытягиваюсь:

— По вашему приказанию…

— Ладно. Садись, Байжандиев! Ну, как? Тренируешься? Говорят, уже с винтовкой в зубах по деревьям бегать научился. Надо тебе на задания выходить. Засиделся! Вот какое дело — лейтенант Осадчий с передовой пришел, просит дать ему снайпера. Немцам там один наблюдательный пункт испортить нужно… рассчитаться с ними, сволочами! Сидят, понимаешь, постреливают, на нас пялятся!.. В общем, пойдешь ты! Только учти — опять ни с чем вернешься, винтовку отберу. Нам снайперы для дела нужны. Цирковых артистов пусть другие готовят!

…Пришли мы С Осадчим в его роту, когда уже заря заниматься начала. Время подходящее. А ждать — терпения нет ни у меня, ни у него.

— Вот, гляди в бинокль, — говорит Осадчий. — Самое лучшее для тебя место будет под той копной. Давай, ползи туда! До нее метров пятьсот, а от нее до фрицев — не больше двухсот, а то и сто пятьдесят. Так что прямо напротив их наблюдательного пункта заляжешь, все как на ладони, только прицеливайся и коси их, гадов! Вчера лучших наших ребят так просто, за будь здорово, уложили. Такого одного парня убили… Эх! давай, ползи. Покажи им…

Я и двинулся по-пластунски. С полкилометра прополз, в самом деле возле копны очутился. Только копна эта вблизи оказалась совсем плевая. Ненадежное укрытие. Лучше в бурьяне прятаться — не так в глаза бьет. А тут — один стожок на всем поле. Дурака, думаю, свалял. А уходить — поздно. Залег я под этой копной, осмотрелся. Ну, думаю, послал меня лейтенант на верную смерть! До гитлеровских укреплений метров всего сто пятьдесят, на фланге — холмик. Это и есть наблюдательный пункт. Они-то замаскированы, а моя копна оттуда простым глазом видна, лежу под ней, как черепаха, — голову спрячу, ноги видны; ноги спрячу — голова видна. Д-да, думаю, один выход — быстрота действия, стрелять так, чтобы опомниться не успели. Но долго на этом тоже не продержишься — кругом открытое поле, налево реденький лесок, только до него не доползешь; а направо — бурьян, не то чтобы густой… Только и всего! В бурьяне, метрах в ста от меня, убитый солдат лежит. Вот и все укрытие! А мне такое укрытие не нужно; из-за этого убитого мне совсем тошно стало — очень уж похожая получилась картина с той, которую мы с Вет-вицким видели! Ну все как там — и копна, и труп, и винтовка. Как бы мне вторым не оказаться! Прямо перед глазами — тот парень. И голос Ветвицкого слышу: «Совсем неопытный, верно, парнишка был — гнезда даже не сделал… думал, не увидят его за этой копной!»

Зарылся я, как мог.

Ждать — дело всегда трудное. В комок сжался — голову в колени, пятки к спине, хоть в вещевой мешок меня засовывай! Глаз е холма не свожу. А время тянется!..

Солнце взошло. Вижу — идут как будто. Над холмом четыре точки появились — каски. Так и есть — поднимаются целой компанией. Как на прогулку вышли. Только они получше видны стали, я послал им три пули одну за другой. Первая достала того, что шел впереди; а две — никого не задели, или я не увидел, потому что всю компанию как ветром сдуло — тоже быстрота решила!..

«Плохо! — думаю. Трое ушли, кто-нибудь да заметил, откуда стреляли». Опять жду. Теперь уже жду, когда по мне миной ударят. Полчаса сижу. Тишина. Час проходит. Ничего! Я ободрился — значит, не заметили.

Сколько можно в одну точку смотреть не отрываясь? Глаза устают. Я в сторону глянул — на лес, потом на поле.

Опять за холмом четыре каски приподнимаются — осторожно, с опаской… Укрытие там у фрицев, верно, вырыто было. Отсиделись и решили выходить. По одному поднимаются — цепочкой. Я решил тактику менять