Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

научилась играть без нот, поэтому, хотя мы обе играли на аккордеоне, на маршах меня ставили вперед», – вспоминала Иветт. Даже будучи профессиональным музыкантом с классическим образованием, Лили «иногда просто шла позади». Впрочем, долго это не продлилось, и ее вскоре переставили в первый ряд[106]. Возможно, на прослушивании Чайковская закрыла на глаза на неумение Лили играть на аккордеоне, потому что поняла, что та – «настоящий» музыкант и может пригодиться.

* * *

Поначалу оркестрантки только репетировали, но не выступали. Репетиции длились с утренней переклички до вечерней, с небольшим перерывом на обед. По словам скрипачки Зоси Циковяк, только к июню 1943 года они сыгрались настолько, чтобы выступить в санчасти, а также играть марши в начале и конце рабочей смены. В 1982 году она вспоминала: «Мы играли у ворот в Биркенау возле блока № 25, блока смерти, напротив больничных блоков, расположенных через дорогу от лагеря B1a…» Все знали двадцать пятый блок, или зону ожидания. Его обитателям не давали ни еды, ни воды, пока помещение до отказа не заполнялось молящими о помощи и обезумевшими от ужаса людьми. Тогда всех убивали.

Число узников постоянно росло, и найти жилое помещение для участниц оркестра становилось всё проблематичнее, поэтому нацисты постоянно их переселяли.

«Однако вскоре оркестр перевели в деревянный барак под номером двенадцать (осенью 1944-го бараки перенумеровали, и он стал седьмым). Именно в этом бараке, где также размещалась служба посылок, музыкантшам отвели репетиционную и жилое помещение»[107].

Два аккордеона вполне уживались в растущем оркестре, но три нарушали гармонию. В июне аккордеонистка Эстер Лёви, недавно присоединившаяся к оркестру, заболела тифом. Когда спустя три недели Эстер вернулась из лазарета, всё еще очень ослабшая, она обнаружила, что ее место заняла Лили. Чайковская поставила Лёви флейтисткой, но через несколько недель та заболела снова, на этот раз коклюшем. Это должно было означать конец карьеры Эстер в оркестре, но даже тогда Чайковская организовала для нее уроки игры на гитаре, и девушка выжила.

«Я убеждена, что Чайковская была очень доброй женщиной и всегда помогала чем могла – это видно на моем примере, – вспоминала Эстер в 1995 году. – Тысячу раз она могла сказать: „Ты больше не в оркестре“. Но она этого не сделала. Она искала способ спасти мою жизнь»[108]. «К Чайковской я испытываю только бесконечное уважение, – продолжала Лёви. – Ее единственной целью было играть так, чтобы эсэсовцы остались нами довольны, и я восхищалась ею за это»[109]. Вскоре Эстер добровольно уехала в Равенсбрюк: до нее дошли слухи, что о тех, у кого, как и у нее, была хотя бы четверть нееврейской крови, позаботится Красный Крест. Любой вариант казался лучше Освенцима.

Тем временем всего через несколько месяцев после поступления в оркестр у Хильде Грюнбаум образовался болезненный нарыв от уха до шеи. Его никак не удавалось вылечить, и дошло до того, что Хильде не могла держать скрипку. Однако Чайковская не оставила ее и перевела переписывать ноты. Она спасла Хильде, как спасла Эстер.

К моменту создания оркестра Чайковская провела в Освенциме уже больше года, что не могло не сказаться на ее психике. Некоторым заключенным она запомнилась вспыльчивым характером и истериками. По словам Циковяк, пани Зофия «была очень нервной и часто кричала». При этом она по-матерински заботилась о самых юных оркестрантках, «принимая в ансамбль и обучая девочек, едва знавших, как держать инструменты»[110]. Но главное, целеустремленности и дисциплины Чайковской хватило, чтобы в первый же год превратить оркестр в жизнеспособный коллектив. Те, кто знал Чайковскую в то время, вспоминали, что она была справедливой и «в отличие от других капо не взимала „десятину“ с каждой пайки хлеба». В 1998 году Жан-Жак Фельштейн, сын одной из скрипачек, беседовал с уцелевшими и собирал материалы для книги о матери «В оркестре Аушвица». О Чайковской он пишет, что она «следит, чтобы дневальные честно делили суп и – это очень важно! – перемешивали содержимое котла, чтобы каждой доставались волокна мяса и картошка»[111]. Кроме того, пани Зофия покровительствовала младшим девочкам, например Иветт, которую ласково звала Иветкой:

Во время перерыва в репетиции Иветт выходит из барака посидеть на чахлой травке, и к ней всё чаще присоединяется вполне симпатичная и предупредительная оркестрантка. Они разговаривают, и это продолжается до тех пор, пока Иветт не получает страстного послания, написанного… по-польски. Она не может разобрать ни слова, отдает его Зофии, та читает, заходится смехом и приказывает Иветке на время забыть об отдыхе на траве…[112]

Чайковская хотела оградить неопытную девушку от отчаянных посягательств другой заключенной.

Вспоминая свое время в оркестре, Иветт и ее сестра Лили отзывались о Чайковской положительно, как о наставнице, которая, даже не имея опыта дирижирования, старалась делать всё возможное. Иветт отмечала, что Чайковская «бывала очень милой, но и странной… <…> иногда прямо посреди репетиции она уходила что-нибудь съесть»[113]. Иногда пани Зофия давала Иветт немного еды сверх пайки, например яблоко или кусок хлеба.

Волевая и прямолинейная Лили в свои тридцать с небольшим смотрела на Чайковскую более трезво. Как профессиональный музыкант она уважала Чайковскую за те усилия, что та прилагала, не будучи компетентным дирижером, но не могла не замечать, насколько пани Зофия зависит от нее. Как и остальные в оркестре, Лили понимала, что музыкальных способностей Чайковской попросту не хватало для порученной ей роли.

3. Красивая музыка

К началу лета 1943 года в оркестре Чайковской было почти двадцать исполнительниц и еще две переписчицы нот. Однако коллективу не хватало сыгранности, репертуар был весьма ограничен, а также наблюдался дисбаланс инструментов – четыре мандолины, пять скрипок, три флейты, две гитары, два аккордеона и тарелки. Профессиональный опыт был лишь у единиц, и они тянули всех остальных.

Находкой для не слишком слаженного коллектива стала Хельга Шиссель, профессиональная перкуссионистка и настоящая виртуозка. Шиссель прибыла в Освенцим вместе с Зофией Чайковской в апреле 1942 года в первом транспорте полек. Обе заключенные – и еврейка Шиссель, и полька Чайковская – были политическими. До войны Хельга была востребованной барабанщицей и джазовой певицей в мюнхенском ресторане. В 1942 году Шиссель осудили за то, что она выдавала себя за арийку и состояла в смешанном браке, и отправили в Дахау, где подвергли пыткам. Застенчивая и замкнутая, Хельга присоединилась к оркестру только в августе 1943 года. Чайковская была счастлива найти кого-то настолько талантливого и профессионального.

Летом 1943 года к оркестру присоединились