Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

три бельгийские еврейки. Двадцатилетняя Эльза Миллер, чуть пухлая, с рыжими волосами и молочно-белой кожей, прибыла в лагерь в апреле 1943 года. Другие заключенные вспоминали ее как «нежную, добрую и спокойную. В Биркенау!»[114] До войны Эльза училась играть на скрипке и подавала большие надежды. Вскоре после прибытия, ожидая в карантинном блоке, она услышала объявление о наборе в оркестр и попросилась пройти прослушивание. Миллер приняли, но ей пришлось ждать еще месяц, прежде чем присоединиться к остальным.

Талантливая бельгийская скрипачка Элен, или Итта, Верник рыдала, когда тюремщики сбрили ее прекрасные густые волосы

Несколько недель спустя в толпе новоприбывших заключенных, ожидавших унизительной процедуры бритья и нанесения личного номера, Эльза заметила еще одну бельгийку. Элен Верник, или Итте, было всего шестнадцать. Она горько рыдала, когда тюремщики срезали ее густые длинные кудри. «Я была ни жива, ни мертва», – вспоминала Верник в 1997 году[115].

Элен играла на скрипке с восьми лет. Первый миниатюрный инструмент сделал для нее отец-краснодеревщик. Скрипка стала ее жизнью. Когда в июне 1943-го Верник арестовали, она училась в музыкальной академии Сен-Жиль в Брюсселе и была блестящей студенткой. После немецкого вторжения в 1940 году Элен, полька по происхождению, оказалась в серьезной опасности. «Увидев, что я ношу желтую звезду [обязательную для евреев в оккупированной Бельгии с октября 1942 года], моя профессор встревожилась и захотела меня спасти, – вспоминает Элен. – Она хотела, чтобы я ушла в монастырь».

Родители Элен ощущали себя особенно небезопасно, поскольку говорили на идиш, а не на французском. В начале 1943 года, вскоре после начала депортаций, они подались в бега, оставив на попечении пятнадцатилетней Элен младшего брата Леона, которому было одиннадцать. В монастырь она уйти не могла. К счастью, нашлось другое решение. В том же году молодой нееврейский юноша согласился жениться на Элен, по-французски такой фиктивный брак назывался белым. «Ему было около двадцати… <…> С его стороны это был жест… <…> Он хотел помочь, – позже объясняла Элен. – Он был товарищем, а не возлюбленным»[116].

После этого Элен перестала носить звезду. Она заменила Леону мать. Мальчик старался не выходить на улицу, но в итоге на семью всё равно донесли, и Элен с Леоном арестовали прогермански настроенные бельгийцы. Муж Элен пытался оттеснить их и кричал: «Это моя жена», но ничего не помогло. Элен с братом доставили в транзитный лагерь в Мехелене на севере Бельгии. Там Леон заболел педикулезом и попал в лазарет. В последний раз Верник видела брата в санитарном поезде в Освенцим. По прибытии его тут же отправили в газовую камеру. Все годы, что Элен провела в лагере, жуткий образ не выходил у нее из головы, и она терзалась, не зная, как рассказать родителям, если и они, и она выживут.

В тот день в Биркенау Элен не могла перестать плакать. Она лишилась волос, лишилась скрипки. «Я ничего больше не умела», – вспоминала она[117]. Эльза Миллер попыталась утешить новенькую и принесла ей воды. Она предупредила Элен, что, если при регистрации спросят: «Что умеешь?», нужно отвечать, что ты портниха. По лагерю быстро распространился слух, что охранницы ищут тех, кто умеет шить одежду, а полезные навыки – залог выживания. Однако Элен не пришлось выдумывать талант, которым она не обладала, благодаря другим узницам из ее эшелона в Биркенау уже знали, что Верник – скрипачка. Чайковская тут же разыскала ее.

Поначалу Элен отказалась идти с Чайковской. «Я не буду играть для немцев». Эльза цыкнула на нее – как позже поняла сама Элен, та «знала, что явился ангел-хранитель»[118].

«Чайковская отвела меня в музыкальный барак… <…> Я была в отчаянии. Все вокруг умирали. У меня не было ни обуви, ни волос. Она дала мне скрипку. Я сыграла „Чакону“ Баха».

Этот безусловный шедевр не только считается одним из сложнейших произведений барочной музыки, но и выражает весь спектр самых сильных человеческих эмоций. Позже Элен признавалась, что заранее знала, что ей не хватит мастерства. Играя «Чакону», она, по собственным словам, «залила инструмент слезами». Было ясно, что девочка-подросток чувствует и напряжение, и горе, и боль, которыми проникнута музыка. Уже одно это служило доказательством, что она более чем квалифицирована.

«Я плакала вместе со скрипкой, – рассказывала Верник. – Фрау Кронер и ее сестра тоже плакали, и все остальные плакали вместе со мной. Я не понимала, что от этого прослушивания зависит моя жизнь»[119].

«Меня спасла Эльза Миллер», – вспоминала Элен в 1997 году[120].

Прежде чем Элен смогла присоединиться к оркестру, ей пришлось провести некоторое время в карантине и каждый день специально ходить в блок, где проходили репетиции. Как только Верник осознала, как ей повезло, она предложила другой бельгийке, Фанни Корнблюм, пройти прослушивание. Элен познакомилась с Фанни (род. 1926) в пересыльном лагере в Мехелене, где та ожидала отправки в Освенцим вместе с матерью и бабушкой. Фанни пела и играла на мандолине. До мастерства Элен ей было далеко, однако мать девушки, Фрида, наблюдая, как Верник ежедневно уходит из карантинного блока на репетиции, поняла, что оркестр – это шанс на спасение. Она умоляла Элен разузнать, не найдется ли в коллективе место и для Фанни. Чайковская согласилась провести прослушивание и взяла Фанни в оркестр сначала в качестве мандолинистки, а затем и скрипачки.

«Теперь нас, бельгиек, было трое, и мы держались друг друга всё время заключения», – вспоминала ставшая концертмейстером Элен[121]. Дружба этого трио – Корнблюм, Миллер и Верник – стала одной из самых крепких в ансамбле. «Это столько значило для меня, – говорила Верник. – Без взаимной помощи и поддержки мы бы не выжили»[122].

Играть в оркестре было нелегко, но перспектива отправиться на работы по разборке зданий пугала куда больше. Несмотря на то что лагерь еще строился, оркестранток почти сразу перевели в отдельный отряд. Их день начинался в четыре утра с переклички, после которой нужно было перенести тяжелые табуретки, инструменты и пюпитры к воротам, где игрались марши. За этим следовали несколько часов репетиций, пока не приходило время снова играть марши для возвращающихся со смены. Иветт Ассаэль вспоминала, что иногда видела, как под вечер женщины из других отрядов тащили до трех мертвых тел. Она не хотела стать одной из них. При этом наблюдать за ежедневными страданиями даже с расстояния нескольких метров было для нее едва выносимо.

Именно у ворот лагеря оркестрантки ближе всего сталкивались с теми,