Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

Я была так потрясена, что дала ему свой адрес. Затем он вызвал двух полицейских, которые проводили нас до дому, чтобы мы не наткнулись на патруль. Я заперла дверь, вымыла Хелене лицо и руки, дала ей антибиотик и таблетку аспирина и уложила в свою кровать. Эмильки не было. Я только надеялась, что ее визит к матери окончился не так, как мой.

Я села в кресло, прислушиваясь, не раздастся ли стук гестаповцев в дверь, и уснула.

Когда следующим утром в дверь действительно постучали, оказалось, что это пришел доктор Беккер. Как и обещал. Хелена сидела в постели в моей чистой ночной рубашке, с расчесанными волосами, и доктор пощекотал ее подбородок, послушал ее легкие и назвал ее мышонком и маленькой феей. Потом велел мне заботиться о ней как следует и больше не брать ее в дальние путешествия и оставил нам мешок с едой и баночку витаминов.

Больше я его никогда не видела.

В тот день начался четвертый этап моего образования. Я узнала, что неправильно судить о человеке только по его национальности. И не так важно, является ли человек евреем или поляком.

Или даже немцем.

Весь этот день я провела с Хеленой, не разрешая ей вставать с постели и истратив практически всю еду, которая у нас была. Следующим утром я стояла возле окна, вглядываясь в улицу сквозь залитое дождем стекло. Когда показалась марширующая в сопровождении охранников колонна заключенных, я выскочила из подъезда навстречу Максу. Мокрая от дождя, приноровила шаг к его шеренге, но он покачал головой и посмотрел назад через плечо. Вместо привычного охранника сбоку от колонны шагал эсэсовец. Я отошла в сторону, и Макс показал мне семь пальцев. Значит, он будет ждать меня возле заграждения в семь вечера. После чего пленник, чтобы не привлекать внимания, опустил голову.

Я следила за удаляющейся фигурой. С его черных, как у Изи, волос стекала вода.

Никогда прежде не видела, чтобы в его глазах была такая всепоглощающая печаль.

Наверняка Макс получил мое письмо.

Думая, что мне делать дальше, я дошла до угла и, повернувшись спиной к улице, украдкой вытащила из лифчика деньги. У меня все еще оставался не истраченный на билет для Изи злотый. Если расходовать деньги экономно, я всю неделю смогу покупать еду для Хелены и Диамантов. Но это если очень постараться. Кроме того, Хелене нужны туфли, платье, нижнее белье, ночная рубашка и, возможно, что-то еще, что сейчас мне просто не приходит в голову.

Глядя в витрину, я пригладила волосы, оправила платье и отправилась в ателье, где когда-то висело объявление о работе. Выяснилось, что там давно уже нашли помощницу. После этого мне пришлось пройти по всей улице Мицкевича до рыночной площади, останавливаясь возле каждого магазина. И везде либо не было работы, либо я им не подходила, либо магазин был и вовсе закрыт, так как в прошлом принадлежал евреям. Прекратив тщетные поиски, я зашла на рынок и, поскольку из-за дождя на рынке было мало покупателей и цены были не слишком высокие, смогла купить все необходимое, умудрившись даже приобрести юбку для Хелены. Она, скорее всего, была для нее слегка велика, но, если мне удастся раздобыть нитки, я, возможно, смогу ушить ее в талии, а Хеленино рваное платье переделаю в блузку.

Когда я подошла к дому, дождь уже прекратился; дорога была перегорожена двумя грузовиками с мебелью. К нам въезжали новые соседи. Лавируя между коробками и снующими вверх и вниз людьми, я поднялась по лестнице и, войдя в комнату, обнаружила там соседку. Эмилька, держа на коленях Хелену, расчесывала ей волосы, отчего та была явно не в восторге.

– Я познакомилась с твоей сестрой, – говорила Эмилька, убирая волосы с Хелениного лба. – Она мне все рассказала про твое путешествие домой и обратно, правда?

Вопрос был адресован Хелене, и Эмилька, похоже, не замечала, что моя сестра ей ничего не отвечает. Я положила в угол свертки с покупками, набросив на них сверху пальто. Если Эмилька увидит, как много продуктов я купила, начнутся расспросы. Она говорила и говорила. О своей матери, не задумываясь, что у меня матери нет. О своем парне, хотя у меня больше нет любимого.

Я была к ней несправедлива. Ведь она ничего не знала. И все-таки мне хотелось выкинуть ее из окна.

– Ты, Фуся, как видно, съела лимон? – мило улыбнувшись, спросила Эмилька, явно имея в виду кислое выражение моего лица. Я рассказала ей о безуспешных поисках работы.

– Послушай, но ведь на заводе полно работы, – возразила она, – если, конечно, ты не против того, чтобы работать на немцев. Вчера я видела возле трудовой конторы длинную очередь желающих. Она тянулась через всю улицу.

Это означало, что уже поздно. Я провела рукой по лбу.

– Знаешь, Фуся, выход есть из любого положения, – сказала Эмилька, туго перевязывая шнурком Хеленины волосы на затылке. – Может, если дать им небольшой подарок, это поможет. Чтобы побудить немцев поставить твое имя вверху списка.

– Что ты имеешь в виду? Какого рода подарок?

– Что-нибудь около трехсот пятидесяти злотых. Мне называли такую сумму.

Триста пятьдесят. Откуда я возьму такие деньги? Моя коробка уже почти пуста. У меня не оставалось ничего, что можно было бы продать.

Эти мысли не улучшили моего настроения, да и от Хелены шли одни огорчения. Как только Эмилька ушла, сестра села в кровати со скрещенными на груди руками, ни в какую не соглашаясь сесть за стол и съесть бутерброд с маслом. Я сказала, что она должна поесть. Она отказалась. Я сказала, что так велел доктор Беккер. Она ответила, что он ничего не говорил. Я приказала ей немедленно все съесть. Она сказала, что не будет слушаться.

Она, конечно, моя сестра, но при этом просто ребенок, и я не знала, как себя вести. Сказала ей, что мне надо уйти по делам. На самом деле мне просто нужно было пройтись. Подумать.

– Я пойду с тобой, – заявила Хелена.

На моем лице, вероятно, уже было написано «нет», потому что она скривилась, все еще держа скрещенные руки на груди.

– Я хочу пойти.

– Нет.

– Тогда отведи меня обратно домой.

Я не знала, что с ней делать. Ведь я не ее мать. Я вообще никому не мать.

– Я не отправлю тебя обратно на ферму, Хеля.

– Я тебе здесь не нужна!

– Неправда!

Но во мне шевельнулось чувство вины. Испытав облегчение оттого, что сестра жива, я не слишком