Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

Белжец – это гигантский конвейер для убийства.

Макс замолчал, глядя прямо перед собой, и я отделилась от шеренги и встала на тротуар. Мы уже почти подошли к угольным складам.

Пан и пани Диамант. Их больше нет. Все эти мужчины, женщины и дети, которых у меня на глазах заталкивали в вагоны. Они все мертвы.

А мы все еще были живы. Но жили в аду.

9. Август 1942

После этой первой акции гетто уменьшилось в размерах, немцы затягивали ограждение вокруг него как петлю. Моего шатающегося столба больше не было. Мы с Максом договорились о новом месте встречи, хотя, если на дежурстве оказывался правильный охранник, можно было подходить прямо к воротам, где через ограду шел интенсивный обмен, в котором участвовали все, кто мог. Евреи меняли все, что у них оставалось, на еду, а люди снаружи, наплевав на немецкие законы, участвовали в этих сделках. Иногда рядом с забором собиралась такая густая толпа, что мне не сразу удавалось высмотреть в ней Макса. Если же у ворот дежурил эсэсовец, единственный звук, который можно было услышать рядом с гетто, был шелест старой газеты, принесенной ветром и застрявшей в колючей проволоке. Максу и Хаиму пришлось переселиться в другую квартиру в этом уменьшившемся гетто: теперь они жили в бывшей кухне вместе с доктором Шиллингером, дантистом из Низанковице, у которого Макс когда-то работал ассистентом, его юной дочерью Дзюсей, другим пожилым человеком, доктором Хиршем, и его взрослым сыном Суинеком. Они собрали вскладчину все ценное, что у них еще оставалось, и Макс принес мне для продажи четыре золотые пуговицы, несколько пар сережек и два пальто.

Я подумала, что он напрасно доверяет мне эти вещи, ведь я попусту потратила все в прошлый раз. И еще потеряла одного из его братьев. Но чувство вины терзало и Макса. Я читала это в его глазах каждый раз, когда мы говорили с ним о его родителях: он был жив, а они – нет. И когда мы вспоминали погибшего Изю. Мы очень хорошо понимали друг друга: Макс и я. Как бы мы ни винили себя, их уже не вернуть. И если будем голодать, горю тоже не поможешь. Поэтому оба прятали свое горе и вину глубоко внутри. Я поднаторела в умении торговаться и перепродавать вещи. Продавать и менять, менять и продавать, пока каким-то образом мне не удавалось раздобыть продукты, чтобы прокормить всех нас.

Это стало похоже на азартную игру. Как остаться в живых назло нацистам.

Мне даже удалось достать туфли и пальто для Хелены, а также найти выброшенный кем-то за ненадобностью коврик для нашей комнаты. Хелена играла на лестнице или на улице с детьми, которые теперь жили в нашем доме, и мы почти ежедневно виделись с Эмилькой, хотя она больше не ночевала у меня в комнате. Наш дом уже не казался, как прежде, наполненным привидениями.

Правда, это не касалось квартиры Диамантов. Она оставалась пустой, и порой, когда я прислушивалась, мне казалось, что из коридора до меня доносятся обрывки разговора на идише. Ноздри ощущали запах блинчиков и сигаретного дыма. А когда я не шевелясь сидела на подоконнике, то почти что видела перед собой Изю, лежащего на полу с закинутыми за голову руками.

Только ничего этого не было в реальной жизни.

Я была как тыква-горлянка. С воспоминаниями, грохочущими в опустошенной душе.

Проведя целый день в беготне по рынкам, я вернулась домой с единственной добычей, что мне удалось приобрести за ту небольшую сумму, которой располагала, – пятикилограммовым мешком крупы. Он был слишком велик для того, чтобы просто спрятать его под пальто. Я крепко стянула шнурками талию и манжеты рукавов своего платья, после чего Хелена, хохоча над моим видом, аккуратно высыпала крупу в рукава и верхнюю часть платья. Мелкие крупинки, впиваясь, вызывали ужасный зуд во всем теле, а моя фигура круглилась в весьма необычных местах, хотя просторное пальто несколько сглаживало это странное впечатление. Тем не менее с таким грузом я не могла встретиться с Максом возле ограды. Мне надо было каким-то образом проникнуть в гетто.

Хелена заперла за мной дверь и подперла ее стулом. Она знала, что я добывала еду для каких-то людей, но никогда не спрашивала, кто они и зачем это делаю. Просто понимала, что так нужно, и верила мне, когда я говорила, что вернусь.

Я тоже в это верила. Попасть внутрь, а затем выбраться наружу не будет слишком сложно. С тех пор как гетто уменьшилось в размерах и его стало легче охранять, правила стали менее жесткими. В последние несколько дней оно находилось под контролем Службы порядка, еврейской полиции, организованной Юденратом – еврейским советом, организованным для того, чтобы от имени Гитлера управлять находившимися в гетто евреями. А если гетто патрулировал польский полицейский, он мог иногда просто отвернуться.

Я вышла из подъезда. Солнце уже село, и дул прохладный ветерок – предвестник близящейся осени. На улице было довольно много народу, но общая атмосфера была какая-то напряженная. Опущенные головы, поднятые воротники, все спешили куда-то по своим делам, хотя была еще только половина седьмого. Никто не разговаривал между собой. Люди не глядели друг на друга. У меня появилось ощущение опасности. Я поздоровалась с паном Шимчаком, нашим новым соседом снизу, покупавшим на углу немецкую газету, но он лишь кивнул головой в ответ.

– Что-то случилось, пан Шимчак?

Он быстро огляделся.

– Гестапо, – ответил он шепотом. – Ты что, не слышала? Они обыскивают все магазины и квартиры на Брамской площади.

Я ничего не слышала. Брамская находилась совсем близко, но наши окна выходили на другую сторону.

– А что они ищут?

– Евреев, конечно. Скрывающихся от… ну, ты понимаешь.

Он имел в виду акцию.

– И что же они нашли? – спросила я с равнодушным видом.

Пан Шимчак не знал. Я медленно пошла в сторону гетто. Простояв довольно долго в тени и убедившись, что рядом с интересовавшей меня секцией ограды никого нет, подошла поближе. Макс сумел ослабить один из рядов колючей проволоки, так что стало возможно, хоть и с большим трудом, пролезать под ним.

Проскользнуть внутрь в платье, набитом крупой, оказалось очень непросто, но в конце концов мне удалось это сделать. К счастью, вокруг все оставалось так же тихо: ни криков,