Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

Им не удастся меня победить, думала я. Я им этого не позволю. Не на ту напали.

Мои соседи все поняли правильно.

Одно за другим окна на нашей улице получили затемнение, не стал исключением и пан Шимчак. Я подозревала, что он оставил мне гвозди именно с этой целью.

Я не стала рассказывать Максу обо всех этих событиях, а он не стал посвящать меня в свои планы относительно предстоящей акции. У нас не было для этого времени. Еврейская Служба порядка, будучи под плотным надзором гестапо, не проявляла снисходительности к своим соплеменникам; польская полиция тоже внимательно следила за заключенными. Я торопливо протянула Максу через забор сверток с хлебом и яйцами.

В воздухе пахло надвигающейся бедой.

И она пришла вместе с первыми ноябрьскими холодами, когда небо затянули серые облака, тяжелые от готового просы́паться на землю снега. Гул в гетто. Знакомые звуки. На этот раз я подошла к железнодорожному мостику и увидела вагоны для перевозки скота, толпу людей, собак. Слышны были выстрелы, стреляли очередями. Расстрельная команда. Меня охватила паника.

«Зло, – думала я. – Вот так выглядит зло».

Мне пришлось повернуть назад.

«Ты должен бороться за жизнь, Макс, – думала я. – И Хаим. Доктор Шиллингер и Дзюся. Старый и молодой Хирши. Может, вам нужно спрятаться. Делайте все, что будет в ваших силах. Только не позволяйте им себя уничтожить».

Я слушала паровозные гудки и лязг трогавшихся вагонов и понимала, что снова нарушу данное Хелене обещание.

Как можно было сказать ей, что мир, в котором она живет, – такой?

В тот день я не знала, сколько еды мне нужно купить. Как и в следующие. Гетто находилось под усиленной охраной, оттуда не доносилось ни звука. Забор был снова сдвинут внутрь, отчего территория стала еще меньше, зажав остававшихся там евреев как зверей в клетке. Я обошла новый забор по кругу, но так и не увидела Макса. Я понимала, что его больше нет в живых, но не могла это принять.

Может быть, не могла смириться с поражением.

Я перестирала нашу одежду. Учила Хелену петь, а она плела на пальцах узоры из нити, которые, как ей казалось, подходили к песне. Мы с ней выпили чай с сахаром и легли.

Я вслушивалась в темноту.

Как гестапо узнало, что пан Шварцер прячется в складском помещении? Его кто-нибудь выдал? Или же эсэсовцы просто искали евреев повсюду, обходя дом за домом, вышибая двери, пока не нашли что-то подозрительное?

А может быть, один из нас, кто-то из соседей, сам отправился в гестапо и продал восемь живых душ?

Если это так, то что им мешает поступить так же со мной?

Я пыталась припомнить, не выдала ли себя в какой-то момент. Скажем, упомянула, что купила очень много еды. Интересовался ли кто-нибудь, куда я так часто хожу? А может, Хелена, играя на лестнице, рассказала что-нибудь одной из своих подружек?

А что, если те два немца, приставившие к моему затылку свое оружие, знали, кто я такая? Вдруг они выследили меня, когда я возвращалась домой, рассчитывая поймать на чем-то более серьезном, чем подкармливание евреев? Что, если они позволили мне уйти, чтобы позже забрать вместе со мной мою сестренку?

Я села в постели, вглядываясь в кромешную тьму.

С той поры, когда я, двенадцатилетняя, впервые приехала сюда в почтовой карете, Перемышль был моей школой. Он научил меня, что люди любят вешать ярлыки друг на друга. Еврей. Католик. Немец. Поляк. Это неправильно. Делить людей надо по другим качествам. Доброта. Жестокость. Любовь и ненависть. Только эти разделительные линии имеют значение.

Перемышль указал мне мое место в этом мире.

Прямая и опасная дорога лежала передо мной.

Я положила голову на подушку, прислушиваясь к сонному дыханию Хелены. Размышляла и старалась уснуть.

А потом я услышала эхо в темноте и открыла глаза.

Стук в дверь.

Я выбежала в прихожую и открыла дверь. Там не было гестапо.

И там не было Изи.

За дверью стоял Макс.

10. Ноябрь 1942

– Макс!

Он моргает, глядя на меня, и лампочка у него над головой мигает, готовая вот-вот погаснуть. Вокруг глаз у него черные круги, кожа на одной стороне лица содрана, порванная в клочья рубаха – в засохших потеках крови. Обхватив себя одной рукой, другой он, чтобы не упасть, держится за дверной косяк.

– Фуся, – шепчет он еле слышно.

Я втаскиваю его внутрь квартиры, и он спотыкается, едва удержавшись на ногах. Захлопываю и запираю за ним дверь, и Макс по стене оседает на пол.

– Мне нужна… ночь. Только одна ночь…

Я сажусь рядом с ним на корточки. Его трясет от холода.

– Хеля, – поворачиваюсь я к сестре, стоящей у меня за спиной с округлившимися от удивления глазами, – пойди на кухню и посмотри, не осталось ли в кастрюле на плите теплой воды. Если нет, согрей новую. Но только не включай электричество. Я зажгу масляную лампу. Мы не должны никого разбудить. Можешь это сделать?

Она кивает, не отрывая взгляда от Макса, а затем упархивает на кухню в своей ночной рубашке. Я дотрагиваюсь до его ободранной щеки. Кровь на ней уже засохла. Он сидит с закрытыми глазами.

– Тебя кто-нибудь видел по дороге сюда? – спрашиваю я шепотом. Его голова свесилась набок. – Макс, ответь мне! Кто-нибудь тебя видел?

Он, морщась, мотает головой.

– Ты один?

Его лицо искажает мучительная гримаса. Потом он с трудом произносит:

– Я выпрыгнул.

– Ты выпрыгнул?

– Из вагона.

– Ты выпрыгнул из движущегося поезда?

Он медленно открывает глаза. Бездонные, темно-карие. С нависшими над ними тяжелыми веками.

– Мне нужна… одна ночь. Пожалуйста, Фуся.

«Так, – думаю я. – Так. Что ты собираешься делать, Стефания, Стефи, Стефуся Подгорская? Что ты собираешься делать?»

Надо его согреть. Вымыть. Накормить.

– Пойдем, – говорю я. Он не двигается.

– Вставай, – повторяю я. – Тут только несколько шагов…

Он со стоном встает на ноги и, опираясь на меня, пошатываясь, доходит до нашей спальни. Входит Хелена, бережно, как чашу со святой водой, неся кастрюлю для супа. Она осторожно водружает ее на плиту, а я быстро расстилаю на кровати банное полотенце. Макс ужасно грязный. Я зажигаю лампу и начинаю расшнуровывать его ботинки.

– Там еще осталось немного горячей воды, – говорит Хелена, – я ее вылила в чашку.

– Ты знаешь, как заваривать чай?

– Да, – отвечает она, не спуская глаз с Макса.

– Тогда пойди и завари чай. Пожалуйста. И положи в чашку две ложки сахара. И