Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

– Хорошо, – сказал Макс. – Хорошо.

Несколько минут мы молча стояли в сырой темноте, потом он прислушался, приложив ухо к двери.

– Думаю, на дороге никого нет. Будь осторожна и… – Он поймал мою руку и поцеловал ее. – Спасибо, что ты скрыла это от Mame.

Я торопливо выбралась из-за забора, а когда завернула за угол и оказалась рядом с плакатом, там никого не было. Так же как никого не было и следующим вечером, когда Макс передал мне две рубашки, часы и брошь, которая прежде была зашита в поясе у пани Диамант.

– Используй это, чтобы получить работу, – сказал Макс. – Нам придется поголодать, но зато, если у тебя появится постоянный заработок, у всех нас будет еда.

Я спрятала ценности под пальто, но на этот раз, когда уже установила столб на место, рядом с пустым складом послышалась отрывистая немецкая речь. Затем раздался голос Макса, уверявшего, что он не сделал ничего дурного, просто искал своего дядю, который…

Я завернула за угол и стояла под плакатом с закрытыми глазами, тяжело дыша и слушая удары кулаков по живому телу.

Господи, молю тебя, не дай им убить Макса.

В ту ночь я не смогла уснуть.

Однако утром, в обычное время, я увидела из окна Макса, глядящего вверх, марширующего в конвоируемой колонне в сторону угольного склада. На лице у него был синяк, губа распухла, но, по крайней мере, он был жив. Целый день ушел у меня на то, чтобы как можно выгоднее продать вещи, и на следующее утро у меня было 340 злотых.

Я надеялась, что этого будет достаточно.

Рано утром я уже стояла в очереди в контору по трудоустройству.

Chuztpah[24]. Пани Диамант всегда говорила, что я обладаю этим качеством. И именно сегодня оно было мне особенно необходимо.

Тщательно причесанная, со слегка подкрашенными губами, я переминалась с ноги на ногу, стараясь унять голодное урчание в животе. Еще до полудня я попала внутрь здания, и к середине дня наконец наступила моя очередь. Выпрямив спину, я быстрым шагом подошла к столу, улыбаясь так, как будто сидящий передо мной немец был для меня самым важным на этом свете покупателем.

На нем не было очков в металлической оправе, зато на подбородке красовалась бородавка.

– Здравствуйте, – сказала я. – Приятно познакомиться.

Чиновник, не обращая внимания на лучезарное выражение моего лица, смотрел на бесконечную очередь у меня за спиной.

– Документы, – устало произнес он.

Я уселась на стул.

– Мне очень нужна работа, – начала я. – И надеюсь получить ее как можно быстрее. Видите ли… – я доверительно наклонилась к нему, – у меня есть маленькая сестренка. Ей всего шесть лет, и она осталась без матери. Наша мама и брат сейчас далеко от нас, они трудятся на благо Отечества, совсем как вы…

Немец вздохнул и вытер нос рукавом мундира. Похоже, мои старания не возымели успеха.

– Документы, – повторил он, протягивая руку.

– Поэтому надеюсь, – продолжала я, – на ваше понимание и на то, что вы внесете меня в начало списка.

Я вручила ему свои бумаги, наблюдая за его лицом, пока он их разворачивал, и пытаясь понять его реакцию на вложенные между страницами деньги. Наступила маленькая пауза.

– Я очень старательная, – быстро произнесла я. – И работаю с 12 лет. И никогда не опаздываю.

Немец выдвинул ящик стола, наклонил над ним бумаги, аккуратно высыпал туда деньги и снова его задвинул. Он отдал мне документы, потом протянул через стол бланк и карандаш.

– Заполните это, Fräulein.

С колотящимся сердцем я стала заполнять бумаги. Деньги ушли. Но я снова улыбнулась чиновнику и вручила ему заполненную форму.

– А работа?..

– Вы получите письмо.

– Но…

– Мы с вами свяжемся, Fräulein.

– Но…

– Следующий!

Я сгребла свои документы и отошла от стола. Часы. Брошь. Это была жертва, и я только что отдала ее нацисту, ничего не получив взамен.

Меня мутило от одной этой мысли.

Я проснулась среди ночи, думая о Максе и о провале своей chutzpah. Но тут же до меня дошло, что разбудило меня нечто другое. Вопль. Женский вопль в отдалении.

И этот голос был мне знаком.

Я откинула одеяло и вскочила так резко, что зазвенели матрасные пружины. Оставив спящую Хелену, я выбежала из нашей спальни и, промчавшись через пустую квартиру, оказалась в бывшей комнате пана и пани Диамант. Распахнув окно и впустив внутрь холодный ночной воздух, я, рискуя вывалиться, высунулась наружу.

Вдалеке было видно ярко освещенное гетто, лучи прожекторов прорезали ночную тьму. На путях выстроились вагоны, в плотной человеческой массе невозможно было различить отдельные фигуры. Но я их слышала. Резкие выкрики, детский плач. Лай собак. Все время слышалась стрельба: иногда отдельные пистолетные выстрелы, иногда треск автоматной очереди. Потом я разглядела, как одного за другим людей заталкивали в вагоны, подножки которых находились слишком высоко для человеческого роста, и узникам приходилось, с усилием подтягиваясь, карабкаться вверх. Некоторые падали, и на них набрасывались овчарки. Из-за неумолкающего воя мне хотелось заткнуть уши. Зажмурить глаза.

Но в этом многоголосье я снова различила знакомый голос. Женский крик.

Это была моя babcia. Я точно знала, что это она. Пани Диамант впихнули в одну из этих тюрем на колесах.

Я стояла у окна, пока почти все узники не исчезли в вагонах и составы не начали движение, оставляя за собой клубы дыма, вырывавшегося из паровозных труб.

На следующее утро, стоя на тротуаре и едва держась на ногах, я дождалась, пока мимо меня провели Макса, конвоируемого в колонне, по обычному маршруту. Привычный охранник окинул меня пристальным взглядом, но, видя, что я никак не реагирую, отвернулся. Я молча встала в одну шеренгу с Максом. Он был очень бледен, с черными кругами под глазами. Маршировал в ногу с остальными заключенными, чеканя шаг, его кулаки были сжаты. В нем чувствовалась сдерживаемая ярость, казалось, он сейчас взорвется. Помолчав, он начал говорить, медленно, чеканя слова.

Хенека и его девушки, Дануты, больше нет в гетто. Их перевели на ферму работать в поле до окончания сбора урожая. Но его родители… Он уговаривал их спрятаться. Умолял. Но они сказали, что это всего лишь трудовой лагерь. И это не так уж и плохо. А если они спрячутся и их найдут, это будет означать верную смерть. Однако, когда к лагерю подогнали составы и Макс хотел принести родителям чай, эсэсовский офицер, заметив его, расхохотался. Отсмеявшись, он объяснил, что родителям