Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

– Ты тоже был в списке?

– Да. И Хаим. Поэтому мы спрятались. Мы прятались целый день, и я смотрел, там между мешками с песком была крошечная дырочка, но через нее было видно… – Он зажмурился. – Я видел, что они делали… видел… с младенцами. За что, Фуся? За что?

Я не знаю. Протягиваю ему руку, и он крепко стискивает ее в ладони.

– Мы весь день сидели тихо, даже дети молчали, и, когда акция уже почти подошла к концу, ружейный штык проткнул мешок с песком и солому, впустив в подвал немного света. Это был полицейский из Службы порядка, который, угрожая бросить в подвал гранату, потребовал выйти, если кто-нибудь там прячется. Я жестом руки призвал всех сидеть тихо и не шевелиться, так как он не знал, что мы здесь. Он уже собирался уходить, они бы нас не нашли. Но в это время женщина, сидевшая возле окна, потеряла голову, и, прежде чем я успел ее остановить, разбросав в стороны мешки с песком, вытолкнула наружу свою маленькую дочку, велев ей спасаться бегством. Тогда этот негодяй из Службы порядка, схватив девочку, поволок ее к гестаповцам, которые избивали ее до тех пор, пока она не показала им вход…

Я кладу другую ладонь поверх его руки. Он говорит все быстрее.

– Явились гестаповцы и вытащили нас из подвала, избивая прикладами и стреляя в тех, кто падал. Потом они выстроили оставшихся в шеренгу, и Хаим сказал мне… он сказал, чтобы я повернулся и подставил грудь под дуло винтовки, потому что они не смогут расстрелять нас дважды. Но тут пришел эсэсовец и сказал, что в вагонах еще есть место и что им нужны жирные евреи… для мыла. Я не хотел, чтобы из меня сделали мыло, Фуся.

Я помотала головой.

– Вагон был так набит людьми, что трудно было дышать, я с трудом мог пошевелить руками. Один мужчина рядом со мной повесился на брючном ремне, и я подумал… – по его лицу снова покатились слезы, – подумал, что лучше умереть самому, прежде чем они убьют меня. В брюках были спрятаны зубоврачебные щипцы, я разрезал ими проволоку на окне, и Хаим пообещал… он обещал, что выпрыгнет сразу же вслед за мной, чтобы нам вместе умереть, и люди подняли меня и стали выталкивать из окна. Но они выталкивали меня головой вперед, и это было глупо. Я не хотел вылететь из вагона вниз головой и погибнуть под колесами поезда. Хотя я и хотел умереть. Поэтому я потребовал, чтобы они втащили меня обратно и снова вытолкнули, но уже ногами вперед. Я висел, схватившись рукой за окно, потом поезд стал делать поворот, и я упал на насыпь, ударившись о столб ограждения. Когда я очнулся, то увидел хвост уходящего поезда. Я был жив, но моего брата не было видно нигде поблизости, и я взмолился Богу, вопрошая, почему так случилось.

«Потому что тебе предначертано остаться в живых, Макс, – думаю я, держа его руку. – Потому что тебе предназначено выжить».

Но я не могу произнести это вслух. Невелико утешение – остаться в живых, когда погибла вся твоя семья.

– Я нашел еще двоих, выпрыгнувших после меня. У одного была сломана рука, у другого – ключица; они сказали мне, что Хаим не стал прыгать, так как увидел, что я не шевелюсь, и решил, что я погиб и он ничем не сможет мне помочь… Он предпочел не брать на душу грех самоубийства, пусть лучше его кровь будет на руках у немцев…

Макс остановился, его душили слезы. Я плачу вместе с ним. Хаим, который всю жизнь мечтал лишь о том, чтобы лечить людей…

– Укрылись у моего друга, владельца кофейни; мы там раньше катались на лыжах…

Я вспомнила, Изя когда-то рассказывал мне об этом человеке.

– Он позволил мне переночевать у себя, но дольше я не мог там оставаться, его жена была очень напугана, поэтому он положил меня на дно повозки, себе под ноги, прикрыв одеялом, и привез в город; но я не знал, куда идти. Не знал, куда идти…

Он не знал, куда пойти, и поэтому пошел домой. В свою старую квартиру. Макс дрожит, он как будто вылез из ванны с ледяной водой. Но при этом страшно вспотел. Я кладу ладонь на его мокрый лоб, стараясь не задеть рану. Он ужасно горячий.

– Ш-ш-ш, – шепчу я, – не надо больше разговаривать. Тебе надо поспать…

Ему нужен доктор. Лекарства. Еда, больше, чем я могу обеспечить, и надежное место, чтобы спрятаться. Но все, что у него есть, – это две таблетки аспирина, из тех, что дал мне доктор Беккер, остатки крупы и я.

Я даю ему воды и аспирин и, когда он наконец успокаивается и засыпает, сажусь на стул возле кровати. И я оплакиваю их всех. Изю. Пана Диаманта и мою дорогую babcia. Хаима. И особенно горько я плачу о Максе, которому придется теперь жить без них. Если он сможет.

Он должен жить.

Сквозь ковер на окне в комнату начинают пробиваться первые солнечные лучи. Я задуваю лампу. Хелена вздыхает и ворочается во сне.

Мне надо составить план действий.

Первым делом осматриваю улицу. Там нет патрульных, никто не выглядывает из окон, как в тот вечер, когда убили пана Шварцера. Потом поднимаюсь на чердак и срезаю кусок бельевой веревки. Вернувшись в квартиру, привязываю ее к батарее в пустой спальне пана и пани Диамант. Веревка достаточно длинная, спущенная из окна, она достанет почти до самой земли. Если гестапо снова заявится сюда, Хелена сможет выбраться по ней на улицу, если, конечно, ей хватит храбрости. Думаю, она не струсит.

Когда я возвращаюсь в нашу спальню, Хелена уже не спит, она устроилась на моем месте на стуле и наблюдает за спящим Максом. Поворачивается ко мне, прикрывая рот рукой, ее глаза расширены. Я вдруг понимаю, что она хихикает.

– На нем ночная рубашка! – прыскает она в ладошку.

– Ты, наверное, приняла меня за свою сестру, – шепчет Макс, с трудом разлепляя опухшие веки. – Я – твой сюрприз!

Хелена хохочет, и мне становится ясно, что в этом мире, где в тенях на границе света всегда прячется смерть, я еще могу улыбаться.

11. Ноябрь 1942

Вернувшись с рынка, стучу в дверь условным стуком, слышу, как чиркает по стене вытаскиваемый из дверной ручки стул, и Хелена открывает дверь, аж подпрыгивает от возбуждения. Я не даю ей ничего сказать прежде, чем запру дверь