Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

– Да, конечно, расскажи, пожалуйста, – говорю я и, как только Эмилька отводит от меня глаза, жестом приказываю Дануте вступить в разговор. Та со слабой улыбкой кивает Эмильке.

– Вам нужна бадья, – начинает объяснять Эмилька, – большая, мы наполним ее горячей водой, настолько горячей, насколько вы только можете вытерпеть, хорошо? Вам надо будет просидеть в ней полчаса…

«Ох, бедный Макс», – проносится у меня в голове.

– А спустя полчаса вам надо будет побегать вверх-вниз по лестнице, чем больше, тем лучше. По всем трем пролетам, так, чтобы как следует вспотеть, а после этого мы снова посадим вас в воду…

Данута кивает.

– Давайте начнем прямо сейчас. У меня внизу есть бадья, – говорит Эмилька. – У Фуси нет ничего нужного размера. – Она поглаживает Дануту по коленке. – Я сейчас вернусь!

И она выбегает из квартиры.

Данута вскакивает со стула и поворачивается ко мне.

– Ты вообще думаешь, что ты…

– Она спасает твою жизнь, – говорит Макс, высовывая голову из-под кровати.

– Послушай, – шепчу я ему, – повернись к стенке и закрой глаза. И не чихай. Не потягивайся и смотри, чтобы твои ноги не торчали из-под кровати. Старайся вообще не дышать. И заткни уши!

Макс снова исчезает под кроватью.

– Мне хочется тебя убить! – шепчет Данута, заслышав шаги на лестнице.

– А ты бы предпочла, чтобы гестапо сделало это с тобой? – отвечаю я ей.

Она прикусывает язык.

После того как Данута дважды отсидела в бадье с горячей водой и от души набегалась вверх и вниз по лестнице, я интересуюсь у Эмильки, к какому времени ей надо быть в фотоателье.

– Ой! – восклицает Эмилька и, поцеловав нас обеих и велев продолжать процедуры, убегает. Данута с трудом встает на ноги, и я протягиваю ей полотенце. Она вытирается, розовая от горячей воды, беготни и смущения.

– Думаешь, это действительно помогает? – спрашивает она, оправляя платье.

Пожимаю плечами. Моя мать была повитухой, она бы, наверное, посмеялась. Я поднимаю бровь.

– А в чем дело, тебе это нужно?

– Пожалуйста! – раздается из-под кровати сдавленный голос Макса.

Данута шлепает меня по руке и улыбается.

Потом возвращается запыхавшаяся и довольная Хелена; она вприпрыжку поднималась по лестнице, ее щеки разрумянились от свежего воздуха.

– Никому ничего не сказала, – сообщает она, пока я запираю за ней дверь. – Говорила же тебе. А где Макс?

Она поднимает одеяло и заползает под кровать.

В следующую пару дней Эмилька трижды заглядывает к нам, интересуясь, подействовал ли ее совет и удалось ли Дануте разрешить проблему. Мы рассказываем ей, что все получилось. И это отчасти правда. Благодаря Эмильке все жильцы теперь принимают Дануту за мою испорченную кузину из Бирчи. И, хотя я и не могу отправить ее за покупками, она, по крайней мере, может, ничего не опасаясь, развесить белье сушиться на чердаке, и ей не надо втискиваться под кровать каждый раз, когда соседи стучатся к нам, чтобы забрать ключ от него.

Поэтому, когда я иду к дверям, чтобы в очередной раз отпереть дверь, она стоит у меня за спиной. Только на этот раз это не соседка. И даже не Эмилька. Это мужчина. Незнакомец в ветхом пальто; он не здоровается и не задает вопросов. Он просто тычет пальцем мне за спину и говорит:

– Вот еврейка, которую я искал.

Прислонившись к дверному косяку, я гляжу на незнакомца во все глаза, как будто передо мной сам дьявол. Человек переминается с ноги на ногу, теребя в руках шляпу, пока Данута, присев к столу, читает принесенное им письмо. Он непохож на сотрудника тайной полиции, но, может быть, они специально так маскируются? Я останавливаю взгляд на Эмилькиной бадье: пожалуй, она более всего подойдет в качестве оружия. Данута шмыгает носом и кладет письмо на стол.

– Это от Хенека, – говорит она. – Он вернулся в гетто и хочет, чтобы я присоединилась к нему. Встретил этого человека возле ограды и обещал заплатить ему за то, чтобы тот провел меня. Он ждет меня. И действительно меня любит. Что же мне делать?

«Что ты можешь сделать, – думаю я, – так это отправиться к Хенеку и дать ему хорошую оплеуху. Чем он думал, когда давал какому-то незнакомцу мой адрес да еще рассказывал, что у меня прячутся евреи? К тому же он пишет обо всем этом в письме и отдает неизвестно кому, чтобы тот тащил послание через весь город».

Он добьется того, что нас всех убьют.

Хотя я с удовольствием сперва пришибла бы его самого.

– Он хочет, чтобы я расписалась на письме в знак того, что прочитала, если решу не возвращаться, – говорит Данута. – Фуся, я должна вернуться? Что мне…

– Ты не можешь идти сейчас в гетто, – выпаливаю я. – Мы придумаем план, чтобы это было безопасно…

– Но этот человек не уйдет без моей подписи.

Незнакомец прочищает горло.

– Этот еврейский парень сказал, что заплатит мне больше, если я принесу письмо с подписью, и так я и сделаю.

Трудно придумать, что еще требуется этому человеку, чтобы сдать нас гестапо.

– Я не убийца, – говорит он. – Мне просто нужны деньги.

Я протягиваю Дануте свою единственную ручку, меня трясет от злости. Человек выхватывает у нее подписанное письмо.

– Я не убийца, – повторяет он, открывает дверь и устремляется вниз по лестнице.

Макс высовывает голову из-под кровати.

– Возможно, Хенек прав: этот человек просто хочет, чтобы ему заплатили.

Я думаю, что у нас нет способа узнать, так ли это на самом деле.

– Что за yutz![26] – восклицает, лежа на полу, Макс. Он имеет в виду своего брата.

Я с ним полностью согласна.

Закрывшись вдвоем в пустой диамантовской гостиной, они долго совещаются и, когда наконец возвращаются, Макс заявляет, что просил меня только об одной ночи. А я подарила ему целых две недели. И вместо благодарности они подвергают опасности наши с сестрой жизни. Я и без того сделала для них все, что смогла. Они возвращаются в гетто.

Я не хочу, чтобы Макс уходил. По ночам его мучают кошмары. Меня мутит от страха при мысли, что никто из семьи Диамант никогда уже не вернется. Отчасти чувствую облегчение оттого, что Хелена теперь будет в безопасности. Но одновременно меня охватывает ощущение потерянности и пустоты. Как будто я полая тыква-горлянка, внутри которой громыхают сухие семечки.

После захода солнца они уже готовы отправиться в путь, и Хелена плачет оттого, что Макс уходит. Он целует ее в голову и говорит, что, когда война закончится, они поедут на море, чтобы она бегала по песку и играла