Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

– Стефи, ты уверена, что хочешь это продать?

Я улыбаюсь.

– Подскажи мне, как лучше поступить. Что ты выбираешь: теплый мех или сытый желудок?

Она выбирает еду, ведь и в самом деле умная малышка.

Мне очень нужно, чтобы она вела себя разумно. Эмилька все еще в отъезде, поэтому Хелене придется остаться дома одной, самой готовить себе еду, держать двери на замке и поддерживать в комнате тепло так, чтобы не спалить квартиру.

– Обещаешь, что, пока я не вернусь, ты никуда не будешь выходить, даже поиграть ненадолго? Ты понимаешь, что это очень важно?

Она кивает.

– А если произойдет что-то непредвиденное, ты спустишься к пану Шимчаку, хорошо?

– Не беспокойся, Стефи. Я справлюсь.

И, как это ни легкомысленно с моей стороны, я верю. Оставляю ей двухдневный запас еды, немного оставшихся от нашего стола дров, несколько найденных на помойке старых журналов и ножницы для того, чтобы она сделала аппликацию. Хеленка обещает, что получится очень красиво. И к тому времени, когда из-за горизонта встает позднее зимнее солнце, я уже нахожусь в пяти километрах от Перемышля.

Мне повезло поймать попутную фермерскую повозку и проехать больше двадцати километров. Я слезла с нее совсем озябшей, но леса вокруг так хороши: снежная пыль алмазами сверкает на ветвях деревьев, и туман тает над полями и вершинами холмов. Оставшуюся часть пути проделываю пешком, быстрая ходьба согревает.

В Лежайске дверь мне открывает жена двоюродного брата. При виде меня на лице у нее появляется удивленное и даже слегка подозрительное выражение, но уже через полчаса я получаю за меха вдвое больше против того, что могла бы выручить в любой комиссионке Перемышля. После этого покупаю столько еды, что не в силах унести. Жена кузена интересуется, что я собираюсь делать с таким количеством продуктов, и, услышав в ответ: «Перепродам их», смеется и обещает привезти их мне на следующей неделе, так как она все равно собирается навестить свою сестру, поедет поездом и ей не составит труда передать мне мои покупки.

Переночевав у них на диване, к вечеру следующего дня возвращаюсь домой, в Перемышль, где можно наконец отогреть озябшие руки и опустить натруженные ноги в таз с теплой водой. При виде сокровищ из моего рюкзака Хелена визжит от восторга. Наш роскошный ужин состоит из яиц, ломтиков поджаренного хлеба со сливочным маслом и стакана молока для каждой в придачу; в углу притулился небольшой мешок с углем, а на стену пришпилено множество вырезок из журналов. Не представляю, где Хелена раздобыла булавки, но это и неважно. Если мы будем достаточно экономными, нам хватит еды на четыре, а может быть, и пять недель. Я также смогу подкармливать Макса, Дануту и Хенека.

Мне пока неясно, как мы будем выживать дальше, но сейчас чувствую себя как в тот первый вечер, когда ко мне постучалась Эмилька. Как будто я королева в своем маленьком королевстве.

Во сне я вижу Изю. Но только он находится где-то очень далеко от меня.

Спустя неделю мой двоюродный брат завозит нам два мешка картошки, масло, яйца, свеклу, сушеные яблоки, репу и три связки лука, а еще через четыре недели я завязываю рукава пальто и наполняю сумку и карманы последней передачей для гетто. На этот раз продуктов больше, чем я могу передать Максу через забор, потому что мне надо снабдить их едой на несколько дней. Все прошедшее время я перепродавала продукты, скупала вещи в комиссионных магазинах, а иногда рылась в мусорных ящиках рядом с домами состоятельных людей и, отыскав вещи поприличнее, отстирывала их и чинила. Теперь, когда запасы еды почти подошли к концу, мне опять надо отправляться в путь, чтобы выторговать за них побольше денег и снова купить еды. На это уйдет два, а может, и все четыре дня.

И я не могу допустить, чтобы все это время они голодали.

Выуживаю свою белую нарукавную повязку из узкой прорехи в матрасе и разрешаю Хелене отправиться играть на площадку в конце улицы до моего возвращения или пока она не замерзнет. Для конца февраля стоит на редкость теплая погода, солнышко светит, напоминая миру о наступающей весне. Подойдя к воротам гетто, я вижу, что сегодня дежурит не немецкий, а польский охранник. Несколько человек поблизости пытаются продать продукты, но я заворачиваю в боковой проулок, туда, где расшатанная колючая проволока позволит мне проникнуть внутрь.

Неожиданно мое хорошее настроение куда-то испаряется. Сердце гулко колотится, почти выскакивая из груди. Я слышу немецкую речь и, кажется, ощущаю холод упершегося мне в шею автоматного дула. У меня перехватывает дыхание. Мысли путаются в голове. Прикасаюсь рукой к шее, как будто отодвигая в сторону холодный металл.

Я знаю, что сзади меня нет винтовки.

Но не могу заставить себя открыть глаза. Боюсь смотреть на ограду. Страх сковывает все тело при мысли о том, что может ожидать меня на другой стороне.

А затем задаю себе вопрос: готова ли я оставить Макса, Дануту и Хенека без пищи из-за своего страха?

Открываю глаза. Передо мной всего лишь колючая проволока и старая жестянка из-под помидоров, которую ветер гонит вдоль забора. Проползаю под впивающимися в одежду колючками, поднимаюсь на ноги, отряхиваюсь, надеваю на правую руку повязку и иду вглубь гетто.

Я чувствую на себе взгляды обитателей района, но они избегают встречаться со мной глазами и быстро удаляются. Когда я была здесь в последний раз, люди вели себя иначе. Не знаю, где сейчас живет Макс, на старом ли месте или где-то еще; не знаю, насколько безопасно произносить его имя. Боюсь постучать не в ту дверь. Поэтому спрашиваю о месте проживания не Макса, а Хенека; женщина с заострившимся подбородком и выпирающими из отощавшего тела ключицами указывает мне направление. Кругом так тихо, что я еще долго слышу мягкое шарканье ее удаляющихся шагов. Открываю дверь подъезда, и из глубины дома до меня доносится кашель. Не слышно голосов переговаривающихся между собой людей.

Нигде не видно детей.

Адрес оказался тем же самым: улица Коперника, в самом центре гетто, и на мой стук открывает Данута. Она целует меня в обе щеки, попутно выговаривая мне за то, что подвергаю себя слишком большому риску, и ведет в старую кухню, где все они живут. Увидев еду, она перестает ворчать. Суровый человек, доктор Шиллингер, целует мою руку, а