Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

Ставлю чашку на пол.

– Мне показалось, что на самом деле он не собирался меня туда вести. Сложилось впечатление, что он просто хочет меня хорошенько припугнуть, а потом отпустить. Но он довел меня почти до полицейской управы, уже видны были ее окна. И тогда я спросил, зачем он это делает, ведь мы оба поляки. Он молчал. На улице было пусто. Я был так напуган и одновременно чувствовал такую ярость, что, не раздумывая, изо всех сил ударил его кулаком по лицу. Он упал на мостовую. У него не было времени, чтобы выстрелить…

Не отрываясь смотрю на Макса.

– Он лежал, и я снова его ударил. И еще. Я мог убежать, но… начал его душить… и он стал умолять меня, умолять, чтобы я его не убивал.

Макс смотрит на свои руки так, как будто они ему не принадлежат. Костяшки на них покраснели.

– Что же случилось потом? – спрашиваю шепотом.

Он хмурится.

– Ничего. Я убежал. Оставил его лежать в канаве и убежал.

Ко мне.

Он растягивается на полу перед печкой, заложив руки за голову.

– Ты должна выставить меня за дверь, Фуся, – говорит он, и глаза его закрываются. – Тебе не следует разрешать мне здесь оставаться…

Думаю, он собирается сказать, что это оттого, что он еврей. И поэтому опасен для меня. Но он лишь говорит:

– Потому что я ничем не лучше их…

Он так устал, что тут же проваливается в сон. Максу хорошо бы побриться и принять ванну, а еще ему необходимо хорошее питание хотя бы в течение месяца, но при этом в моих глазах он вовсе не выглядит измученным, изможденным евреем.

Для меня он борец.

Я ставлю наши чашки на стол, накрываю Макса старым пальто пани Диамант и тихонько ложусь в постель рядом с Хеленой. Но не могу заснуть. Все время думаю об этой фразе Макса. Нет, он неправ. Совершенно неправ.

Он выбрал жизнь.

И в этом его отличие от них всех.

Хелена будит Макса рано утром. Ей не терпится продемонстрировать ему игру с веревочкой, которой я ее недавно научила, прежде чем он отправится назад в гетто. Пока режу хлеб и варю яйца для завтрака, она учит Макса петь песни. Внезапно раздается стук в дверь.

Макс и Хелена обрывают песню на полуслове, как если бы кто-то резким движением выключил радиоприемник, и, когда я оборачиваюсь, Макса уже не видно, в комнате только Хелена, зажимающая рот одной рукой, а другой указывающая на темноту под кроватью. Я жестом велю ей спустить одеяло пониже, и, до того как сделать это, сестра на всякий случай запихивает под кровать мешок с картошкой, загородив таким образом Макса. Прижимаю палец к губам, она кивает в ответ, и я на цыпочках иду к входной двери.

Стук повторяется. Не похоже, что это гестаповцы, они обычно грубо колотят кулаками в дверь, но это и не Эмилька. Стук довольно резкий. Официальный. Некоторое время я колеблюсь, стоя возле двери, затем наконец отзываюсь:

– Кто там?

– Панна Подгорская?

И у меня не остается сомнений в том, кто именно стоит за дверью.

– Панна Подгорская, откройте, пожалуйста, мне надо с вами поговорить.

Я поворачиваю ключ в замке и слегка приоткрываю дверь. Это светловолосый полицейский. Он улыбается, держа снятую фуражку под мышкой.

– Еще раз здравствуйте, – говорит он мне.

На этот раз моя нервозность никак не связана с его голубыми глазами и ямочкой на щеке.

– Можно войти?

Я вцепляюсь пальцами в дверную ручку.

– Не думаю, что это будет правильно.

– Вы совершенно правы. Именно поэтому я захватил с собой товарища.

Из-за его спины показывается еще один полицейский, тоже поляк и тоже с улыбкой на лице. Мое сердце падает в пятки.

– Можно?

Светловолосый полицейский делает шаг вперед и берется рукой за дверь, ставя меня перед выбором либо впустить его внутрь, либо ударить по руке. Я позволяю ему войти, его приятель следует за ним, и вот мы втроем стоим в пустом коридоре. Ни у одного из них нет синяков на лице или заплывшего глаза, и я надеюсь, что вчера вечером Макс напал на кого-то другого. Пан Блондинистый Полицейский заглядывает через приоткрытую дверь в мою спальню.

– Значит, вы тут живете? – спрашивает он и тут же задает следующий вопрос: – А это кто?

Я бросаюсь вслед за ним, но перед нами только Хелена; она стоит в дверях, уставившись на нас широко распахнутыми глазами. Она не доверяет полицейским. Они ей явно не нравятся. Гость не торопясь заходит в комнату, и Хелена пятится назад, закусив губу, потом демонстративно резко садится на кровать. Вид у нее вызывающий, она, похоже, готова защищать кровать до последней капли крови.

– Это моя сестра Хелена, – быстро говорю я. – Хеля, это… человек, которого я вчера встретила.

– Что вам надо от моей сестры? – спрашивает Хелена враждебно. Второй полицейский издает смешок, а пан Блондинистый Полицейский подходит к Хелене и садится перед ней на корточки. Его ноги, по-видимому, находятся всего в десятке сантиметров от лица Макса.

– Я просто хочу поговорить с твоей сестрой, – говорит он. – Мне надо ей кое-что сказать. Нам не хочется, чтобы она попала в беду…

Тут мне, к несчастью, приходят на память слова пани Войцик.

– Ты ведь не будешь возражать, если я захочу помочь твоей сестре?

Хелена еще крепче закусывает губу и делает гримасу. Я могу только гадать о том, что она может сейчас сказать.

«Ты должна что-нибудь сделать, Фуся, – говорю я себе. – Прямо сейчас, немедленно».

– Вы не хотите присесть? – спрашиваю, с улыбкой подвигая к нему стул. Пан Блондинистый Полицейский садится. Он, кажется, доволен. Я тоже довольна, потому что он отодвинулся от кровати и не сможет услышать дыхание Макса.

– Можно предложить вам чай? Может быть, хлеб?

– Благодарю вас, не надо, – этот человек, похоже, состоит из одной белозубой улыбки и ямочек. Он кивком указывает в сторону кровати.

– А где ваши родители?

– Отец умер, а мать в трудовом лагере, в Зальцбурге.

Я смотрю на письмо, валяющееся на столе посреди хлебных крошек, и он берет его в руки. Я терпеливо жду, не выказывая беспокойства, пока он глазами пробегает по строчкам. Однако внутри у меня все кипит. Кто он такой, чтобы вот так заваливаться ко мне в дом и давать мне указания? Я замечаю, что Хелену обуревают похожие эмоции. Надеюсь, что она вчера как следует