Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

В документах, которые я ему предъявила, указан мой адрес.

– Кто это? – спрашивает Хелена, выглядывая из-под моего локтя.

– Никто.

Полицейский и пани Войцик, одновременно задрав головы вверх, смотрят на мое окно, и я поспешно убираю палец, чтобы ковер сдвинулся на прежнее место.

– Я хочу есть, – тормошит меня Хелена. – Стефи, а ты не голодная?

– Сейчас вернусь, Хеля.

Она разочарованно вздыхает у меня за спиной, но я уже выбегаю из квартиры и мчусь вниз по лестнице, а потом ожидаю, притаившись за дверью, пока уйдет полицейский. Он улыбается, и на щеке у него появляется ямочка. Как только он уходит, я выскакиваю из подъезда и направляюсь к пани Войцик. Она ждет, пока собака справляет свои дела посреди разросшихся сорняков. Я забыла накинуть пальто и от холода обнимаю себя руками.

– А, это вы, панна Подгорская, – говорит пани Войцик. – Что у вас за дела с полицией?

– Да никаких дел, – отвечаю я. – Что вы ему рассказали?

– Сказала, что вы живете на верхнем этаже вместе с младшей сестрой. Что родители вас никогда не навещают, только родственница бывает. Что вы все время куда-то ходите, но при этом не работаете, и что вы бо́льшую часть времени проводите на рынке и в магазинах, занимаясь торговлей.

Мне раньше не приходило в голову, что пани Войцик так пристально наблюдает за моей жизнью. Еще плотнее обхватываю плечи руками, меня бьет дрожь.

– Ну что ты так на меня смотришь? – говорит она. – Я знаю мужчин. Этого полицейские дела интересуют в последнюю очередь.

– Думаете, мне можно не беспокоиться?

– Послушай, девочка, это же не папа римский. Он обязательно вернется. И единственное, о чем тебе следует беспокоиться, – это о том, что случится спустя девять месяцев после того, как ты впустишь его в дом.

Она издает утробный смешок, и я вдруг понимаю, насколько она мне противна. Покидаю ее вместе с ее собачонкой и торопливо возвращаюсь к себе. Чувствую нервный спазм где-то внутри и знаю, что он меня теперь не отпустит.

Хелена впускает меня обратно в квартиру, и я делаю вид, что у меня хорошее настроение.

– Давай уберемся в комнате, – говорю ей, – и разложим по местам все, что здесь валяется.

– Но я хочу есть!

– Это не займет много времени.

Сестра недовольно бурчит, но берется за швабру, а я тем временем убираю излишки еды в шкаф, подальше от чужих глаз, прячу свою нарукавную повязку в прореху в матрасе и оглядываю комнату в поисках вещей, которые не должны попасться на глаза полицейскому.

Складываю в стопку журнальные вырезки и неожиданно обнаруживаю под ними два нераспечатанных конверта.

– Что это? – спрашиваю я у Хелены.

– Ой! Это почта, пан Дорлих принес их, когда тебя не было. Я забыла…

Схватив один из конвертов, я поспешно вскрываю его. Письмо из Германии, из Зальцбурга. Оно от нашей матери. Она не пишет много: работает на фабрике, Стась, мой брат, работает вместе с ней, и она очень просит меня сходить на ферму, чтобы повидать Хелену, убедиться, что с ней все в порядке, и передать ей, что мама ее любит и скучает по ней. Эту часть мы вместе с Хеленой перечитываем трижды. После этого я открываю второй конверт и, прочитав письмо, кладу его на стол.

Это письмо из Бюро трудовых ресурсов. У меня есть работа. Хорошая работа. Приступать надо послезавтра.

Так дорого обошедшаяся мне взятка наконец достигла цели.

Мы празднуем это событие консервированной ветчиной на ломтиках поджаренного хлеба, и сразу после ужина Хелена засыпает. А я долго сижу возле печки и пью чай, думая о моей новой работе, об Изе и Максе, но при этом меня не отпускают мысли о красавчике полицейском. И, как только я допиваю остывший чай и достаю из-под подушки ночную рубашку, раздается стук в дверь.

Комендантский час давно наступил. Время, по-видимому, уже за полночь. Но на полицейских этот запрет, скорее всего, не распространяется. Я снова чувствую нервный спазм в животе. Машинально приглаживаю волосы и открываю дверь, заранее для себя решив, что ни за что не впущу его в квартиру.

Только это не он.

– Фуся, – говорит Макс, с трудом переводя дыхание, – я только что чуть не убил полицейского.

13. Март 1943

– Кто-нибудь видел, как ты сюда шел? – шепотом спрашиваю я у него, одновременно закрывая за ним дверь и поворачивая ключ в замке.

– Клянусь, меня никто не заметил. Я был очень осторожен. Переждал в подвале…

– Макс! – кричит Хелена, раскрывая ему навстречу объятия. Она только что проснулась и выглядит заспанной в своей ночной рубашонке. Макс подхватывает ее на руки, и она обвивает его шею руками, но он смотрит на меня. В его глазах читается вопрос: можно ли остаться?

Я отрезаю ему ломоть хлеба, наливаю чай, и он рассказывает Хелене сказки до тех пор, пока она снова не засыпает. Мы с ним сидим рядом с печкой, и я жду, когда он заговорит. Макс не сразу прерывает молчание. Потом наконец рассказывает, как ушел из гетто. Безо всякой причины. Он уже больше не мог смотреть на людей из-за колючей проволоки, чувствуя себя зверем в клетке. Как в зоопарке.

Лучше было бы, даже если бы его просто застрелили.

Я зябну, сидя на холодном полу, грея руки о чашку со спитым чаем и думая о том, как близок был Макс к самоубийству, когда выпрыгивал из поезда на полном ходу. Однако сегодня, по его словам, он просто потерял счет времени. Ему казалось, что было чуть больше восьми часов. Но нет, было уже начало десятого. Он уже направлялся обратно, в сторону гетто, но тут его остановил полицейский.

– Я сказал ему, что работаю на фабрике по переработке утильсырья, – говорит Макс, – и что меня отпустили со смены позднее обычного. Что он может пойти туда вместе со мной и что там любой подтвердит мои слова. Но он, конечно, понял, что это неправда. Я выглядел отнюдь не как рабочий с фабрики. И мои лохмотья ничем не напоминали рабочий комбинезон. По моему виду можно было сразу понять, что я немытый истощенный еврей из гетто.

Вскидываю голову и впиваюсь в него взглядом.

– Он потребовал документы.

В удостоверении Макса прямо поверх его фотографии стоит жирный штамп «Еврей».

– Я сказал, что забыл документы дома, и он заявил, что я шпион.

– Шпион? – изумленно переспрашиваю я. – Но на кого шпионишь?