Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

– Кто такая Эльжбета?

Макс поднимает на меня глаза.

– Эльжбета – моя девушка из Низанковице.

– Твоя девушка? Ты никогда о ней не рассказывал.

Он хмурится.

– Она еврейка?

– Нет.

Интересно, как бы на это посмотрела моя babcia. Макс и Изя, у обоих романы с нееврейками. Сама не знаю, что об этом думать. Изучающе смотрю на Макса. Должно быть, ему сейчас двадцать три или двадцать четыре. То есть примерно столько же, сколько офицеру Бердецкому. Забавно, что я не знаю его точного возраста. Как-то забыла, что он был взрослым еще до войны, что у него была какая-то другая жизнь, вне Перемышля. Потом припоминаю, что и мне самой в прошлом году исполнилось семнадцать, а я этого даже не заметила.

– Я думал о ней, – говорит Макс, – но с тех пор, как оказался в гетто, от нее ничего не слышно. Думаю, ничего не изменится. Она не станет рисковать, не то что… – Он снова запускает пятерню в свою шевелюру. – Я не имею права тебя об этом просить. Но прошу. Не на одну ночь. Прошу тебя спрятать меня, и моего брата, и Дануту, и Хиршей, и Шиллингеров. Спрятать нас семерых до тех пор, пока мы не погибнем или пока не закончится война.

Он берет меня за руку.

– Знаю, что прошу тебя о невозможном. Это нечестно, кроме того, у тебя есть Хеля, и ты должна думать о ее безопасности. И пойму, если ты откажешься.

Я не знаю, что ему ответить. Цена вопроса слишком велика.

– Это означает, что тебе надо будет найти для нас квартиру, в которой мы могли бы укрыться. У старого Хирша припрятаны кое-какие деньги, и он готов их на это пустить. Поэтому мы готовы взять его с собой, но все равно его средств вместе с твоим жалованьем будет недостаточно, чтобы прокормить девять человек. Двоим было бы проще. Я имею в виду, если бы двое работали. Тогда денег хватило бы на еду.

Я поднимаю на него глаза.

– Я думал, может быть, твоя подруга Эмилька…

– Эмилька? Не знаю…

– Как ты думаешь, она догадалась, что Данута – еврейка? Мне почему-то кажется, что это так. Что она распространяла слухи, чтобы ее уберечь. И она хорошо зарабатывает.

У меня совершенно нет уверенности на ее счет.

– Как ты думаешь, безопасно будет ее об этом спросить? Чтобы посмотреть на ее реакцию?

Не знаю. Ничего не знаю. Макс сжимает мою руку.

– Хочешь, снова спрячусь под кроватью?

Отрицательно качаю головой.

– Я мог бы просидеть там до конца войны.

Кусаю губы.

– Тебе, наверное, понадобится семь кроватей.

Этой репликой он добивается того, чего хотел: я улыбаюсь. У Макса одна бровь поднимается чуть выше другой. Для меня это знак, что он шутит. Но это лишь мимолетная шутка.

– Мне надо подумать, – говорю я.

– Понимаю.

Мы доходим до гетто, держась за руки и непринужденно болтая, как будто нет у нас никаких забот в этом угрюмом мире. Макс боится наткнуться на полицейских, среди них есть один, который уж точно узнает его при встрече. А мне никак не хотелось бы попасться на глаза офицеру Бердецкому. Мы огибаем забор и останавливаемся рядом с новым местом напротив небольшого подвального окошка. Убедившись, что поблизости никого нет, Макс целует меня в щеку, быстро ныряет под колючую проволоку и сразу же запрыгивает в незапертое окно.

Мне надо подумать.

В эту ночь я лежу с открытыми глазами, глядя на спящую Хелену, но перед внутренним взором предстает фигура обезумевшего эсэсовца, целящегося в пана Шварцера. Целящегося в голубоглазую девочку, с которой мы так похожи. Целящегося в детей. Я вижу огненные вспышки, вылетающие из дула его автомата.

И не знаю, что мне делать. Не знаю, что делать, когда на одной чаше весов жизнь моей сестры, а на другой – жизнь Макса и еще шести человек.

Я молю Господа дать мне ответ.

Но небеса над головой молчат.

14. Март 1943

Следующим утром, в половине шестого, я бреду на свою новую работу сквозь синие сумерки поздней зимы. Мир забыл о весне. Но я почти не замечаю лежащего на тротуарах снега и пустых витрин когда-то принадлежавших евреям магазинов. Я полна беспокойства, думая о предоставленной самой себе на целый день Хелене. Тревожусь о том, как справлюсь с незнакомой мне работой на заводе. И с непреходящей тревогой о Максе.

Я не знаю, как сделать то, о чем он просил.

Но также не знаю, как смогу не сделать этого.

Еще на подступах к заводу я вижу застилающую небо дымную пелену. Фабричные трубы изрыгают такой густой дым, что его вкус ощущается на языке. Перейдя по железному мосту, висящему над рельсами, я оказываюсь перед многоэтажным кирпичным зданием и, оставив позади несколько двойных дверей, попадаю в заводское помещение.

В те далекие времена, когда я впервые оказалась в Перемышле, здесь делали механические игрушки: заводные машинки, клоунов и маленьких собачек. Это место всегда ассоциировалось у меня с радостью. Но маленькое конторское помещение, где я сейчас стою, кажется обшарпанным и пахнет горячим металлом. Нас здесь пятнадцать или шестнадцать человек, мужчин и женщин, с растерянным видом толпящихся вокруг стола с неизменным немцем и столь же неизменной стопкой папок и бланков. Я разматываю шерстяной шарф на голове, складываю его так, чтобы спрятать потрепанные края, и вручаю немцу свои бумаги. Он делает пометку в своем списке.

И для меня начинается жизнь заводской работницы.

Завод «Минерва», как объясняет нам стоящий на ящике и потеющий в шерстяном костюме наш начальник герр Браун, имеет свою систему правил и устав, согласно которому нас, рабочих, будут ценить. Однако это возможно лишь в том случае, если мы будем подчиняться этим правилам и беспрекословно выполнять инструкции. Нам повезло получить эту работу. Повезло потому, что она даст нам пропитание. На наши места с легкостью можно найти замену, поэтому те, кто опаздывает, плохо работает, быстро устает или не понимает инструкций, будут уволены. Незамедлительно.

Ясно и по существу.

Моя работа заключается в управлении шестью станками, изготовляющими гайки. Механик показывает мне, что я должна делать, и, хотя работа в основном несложная, станки достаточно деликатные в обращении, легко выходят из строя, и он не в состоянии подходить ко мне каждую минуту, чтобы помочь. Так он объяснил. Моя норма – тридцать тысяч гаек за смену, если я не буду ее выполнять, разницу вычтут из моей зарплаты.

В цеху очень