Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

между расположенных на стволах окон. Макс бежит, держа за руки Хенека и Дануту, а у меня с одной стороны Хелена, а с другой – Дзюся Шиллингер. Из-под наших ног, гремя, как пустые консервные банки, разлетаются в стороны листья.

И я знаю, что позади нас что-то есть. И оно все ближе и ближе. Чувствую, как оно крадется за нами, словно тигр из книжек, которые читал мне в детстве tata.

– Нам осталось еще чуть-чуть, – говорит Макс, и я вижу цель, к которой мы бежали все это время. Это ход, ведущий под землю. Подземный бункер. Убежище от нацистов.

Здесь они нас не найдут.

– Скорее, Дзюся, – говорю я, выпуская ее руку из своей и подталкивая ко входу. Она проскальзывает туда вслед за Максом, Хенеком и Данутой, но тут Хелена дергает меня за руку. Я оборачиваюсь и вижу стоящих позади нас двух солдат со скалящимися на околышах их фуражек черепами. Те, в свою очередь, украшены крошечными усиками, такими же, как у солдат, на которых надеты фуражки.

– Vu zenen zey gegangen? – спрашивает один из черепов, и я удивляюсь, что эсэсовская фуражка изъясняется на идише. Потом он повторяет уже по-польски: – В какую сторону они побежали?

«Так, – думаю я, – это уже лучше».

– Куда они побежали? – требовательно вопрошает череп. – Где евреи?

Теперь мне становится очень страшно. Хелена поднимает руку и указывает в противоположном направлении.

– Они вон там, – говорит она.

– Да, – поправляю ее я, – но только они вон там, – и показываю в другую сторону, слегка левее, подальше от подземного убежища. У черепов растерянный вид, хотя мне и непонятно, каким образом они могут это выразить. Однако солдаты под черепами вовсе не выглядят растерянными. Вижу, как шевелятся их усы. Они знают, что я лгу.

Они знают, что я лгу, они знают, что я лгу, они знают, что я лгу…

Тот, что стоит ближе ко мне, вскидывает руку. И его рука превращается в автомат. Он целится в меня, но потом опускает его вниз, еще ниже. Он собирается выстрелить внутрь убежища. Он собирается застрелить Макса.

И я кричу.

И сразу просыпаюсь; я нахожусь на заводе и знаю, что сейчас кричала, однако никто не слышал этого из-за грохота и лязга работающих машин. Я лежу, свернувшись клубочком, под столом до тех пор, пока не возвращается механик и не говорит добродушно, что хотя с меня мало толку, но он никому не расскажет. И велит мне отправляться домой.

Но я не сразу иду туда. Брожу по Перемышлю до тех пор, пока ноги сами не приводят меня к костелу. Толкаю тяжелые двери, осеняю себя крестным знамением и сажусь на скамью, глядя на фигуру умирающего Христа у себя над головой.

«Смерть не так уж страшна, – думаю я. – Но зато ты используешь свой шанс. Как я это сделала с Изей. Он погиб потому, что я не смогла добраться к нему вовремя и спасти его. Но что было бы, если бы я даже не попыталась это сделать?

Если доживу до конца войны, смогу ли спокойно жить, зная, что ничего не сделала, или остаток моей жизни будет отравлен чувством вины?

Как я смогу сказать Хелене, что Макса больше нет?

И как смогу сказать матери, что мой выбор убил Хелену?»

Впрочем, мне не придется это делать. Потому что меня тоже убьют.

И все же кто, кроме меня, сможет их спасти?

– О Боже милостивый! Пресвятая Дева! Молю, дайте мне ответ.

Но небеса молчат.

Я покидаю костел, и ноги несут меня на одну из улочек бывшего еврейского квартала, она расположена неподалеку от нашей улицы. Дома на ней стоят пустыми, окна и витрины разбиты, дверей не осталось – видимо, их пустили на дрова, – и, когда я заглядываю внутрь, вижу, что даже половицы выдрали из пола и увезли. Когда-то эти квартиры были очень похожи на нашу. Они все одного типа. Всем известно, как в них расположены комнаты, сколько их, каков их размер. В такой квартире просто невозможно будет спрятать евреев. Как и в моей квартире. Это немедленно заметят.

Мне надо будет спрятать под кроватью семь человек.

Солнце уже почти село, небо на одной стороне пламенеет оттенками оранжевого и красного, на другой светится глубокой синевой. В тишине слышен стук моих каблуков по мостовой, ветер с жалобным воем врывается в дома через пустые проемы окон. Это запустение вызывает тревогу. Пугает. Я плотнее закутываюсь в пальто и думаю о том, что такие же звуки когда-нибудь наполнят гетто. Эхо и свист ветра. Останавливаюсь и закрываю глаза.

Вокруг меня тишина. Как будто я – единственный живой человек в городе.

Однако же нет, здесь тихо, но не пусто.

Чувствую легкий толчок в спину.

Открываю глаза и спотыкаюсь, почти теряя равновесие. Две женщины с метлами в руках вышли из-за угла. Подметают тротуар, по которому никто не ходит.

Может быть, они знают, где можно найти пустующую квартиру. Надо у них спросить.

Но ведь это смешно. Откуда им знать?

Правда, за спрос денег не берут.

Мне надо обратиться в жилищную контору.

Ну спроси же у них, в конце концов!

Иду в их сторону, и женщины смотрят на меня, стоя на груде обломков, в которой пытаются отыскать что-нибудь пригодное в хозяйстве.

– Извините, – обращаюсь я к ним, – не знаете ли вы, где тут можно найти пустующую квартиру?

– Э-э-э? – произносит одна из них, косясь в мою сторону.

– Не известна ли вам какая-нибудь незапертая пустующая квартира?

Я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя всю нелепость ситуации.

– Да, я знаю, – говорит вдруг вторая женщина, опираясь на свою метлу. У нее обветренное морщинистое лицо, нос покраснел: то ли от холода, то ли от чрезмерного употребления спиртного; из-под платка выбиваются пряди седых волос.

– Есть одно место по адресу: Татарская, 3. Только это не квартира. Это дом, почти…

– Коттедж, – добавляет другая.

Я гляжу на их перепачканные морщинистые лица и спрашиваю:

– А где находится Татарская улица?

15. Март 1943

Я брожу по Татарской улице вокруг дома номер 3. Женщины все сказали правильно. Это не многоквартирные дома, они больше похожи на вереницу коттеджей, разделенных между собой стенами и крытых крутыми островерхими крышами из белой жести. Короткая улочка, на которой совсем немного домов, карабкается вверх по склону холма. Прямо напротив стоит пустующая школа, на гребне холма видны монастырские ворота, за которыми открывается вид на колокольни двух костелов и огни спускающихся к рыночной площади домов.