Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

Это что-то неожиданное.

Все заканчивается буквально за секунду. Макс исчезает, а Хелена продолжает играть в мяч. Охранник разворачивается и начинает свой путь вдоль забора в обратном направлении. Сестренка еще пару минут играет в мяч, а потом убегает за угол. Она сияет.

– Вот, – говорит она, отдавая мне записку. Я беру ее за руку, и мы идем очень быстро, пока не оставляем позади пару улиц и не подходим к булочной, возле которой уже скопились покупатели. Мы тоже становимся в очередь.

– Нам нужно купить хлеба? – спрашивает Хелена.

– Мы купим тебе печенье, – отвечаю я, – потому что ты самая умная девочка на свете.

Хелена расплывается в довольной улыбке. А я разворачиваю записку от Макса: «Тиф. Еда и лекарства».

И я гадаю, кто из них при смерти.

Но кто бы это ни был, им придется подождать, пока я не получу завтра свою первую зарплату.

Мы с Хеленой идем на Татарскую улицу, захватив с собой швабру и старое полотенце. Хелена бегает из комнаты в комнату, хлопает дверьми, карабкается по лестнице на чердак и, раскинув руки, кружится по кухне.

– Здесь так много места! – выпаливает она.

С тех пор как она оставила дом на ферме, для нее прошла целая вечность.

Я растапливаю печку щепками, которые отыскала за лестницей в маленьком коридоре, и мы принимаемся за работу: обметаем стены и отскребаем полы, нарушив при этом покой немаленькой колонии мышей. Хелена научилась пользоваться колонкой и теперь качает воду, наполняя ведра одно за другим и одновременно отгоняя двух сыновей пани Краевской. К концу дня мы основательно перепачкались, зато дом три по Татарской улице теперь сверкает чистотой.

Уже наступили сумерки, и я тороплюсь домой, чтобы успеть помыться и привести себя в порядок перед работой; мне едва хватает времени, чтобы не опоздать к началу смены. В цеху не видно ни одного знакомого лица, никто здесь не поможет выполнить норму. Мне и не удается ее выполнить, но учетчик, взглянув на мое усталое лицо, сжалился надо мной. После смены немец за конторкой вручает мне конверт с моим именем. Долгожданная зарплата. Я поворачиваюсь к нему спиной и прячу конверт за пазухой.

Уже рассвело, и я обхожу магазины, но прежде всего дожидаюсь открытия аптеки. Аспирин стоит половину моей зарплаты, и это пугает. Утешаю себя мыслью о следующей зарплате и отправляюсь на рынок. Жена фермера, у которой я обычно покупаю продукты, еще только начинает раскладывать свой товар и упрекает меня в том, что я переметнулась к другому продавцу. Объясняю ей, что это не так, просто теперь у меня есть работа и начинаю я рано. Покупаю яйца, сыр, масло и половину цыпленка. При болезни надо хорошо питаться. Мама всегда так говорила, имея в виду только что родивших женщин. Мне кажется, что больному человеку требуется то же самое.

Едва живая от усталости, захожу в квартиру. Говорю Хелене, чтобы сварила себе яйцо и отрезала ломоть хлеба, и ложусь поспать на три часа, после чего упаковываю еду для Макса. Еще не прошло двух дней, но тогда я ведь не знала о тифе. Надеюсь, он догадается. Делаю сверток из коричневой бумаги и своего передника и снова отправляюсь к ограде гетто, к той ее части, где рядом находится полуподвальное окошко.

Узкий проход между домами пуст, на земле с пятнами замерзшей воды, выплеснутой кем-то после мытья посуды, высятся кучи мусора. Окна над головой кажутся следящими за мной глазами. Я стою, прислонившись спиной к стене, и сжимаю в руках сверток. Холодно. Озноб пронизывает до костей. На месте гестапо я разместила бы своих людей хотя бы в некоторых из этих квартир, чтобы с верхних этажей они наблюдали за не просматриваемыми снизу секциями ограждения. От этой мысли меня пробирает дрожь. Безрезультатно прождав достаточно долго, я запускаю камешком в полуподвальное окно.

И не попадаю. Приходится бросить еще один и покашлять. Спустя несколько мгновений окошко открывается, и из него высовывается голова Макса. Внезапно я слышу отчетливый стук сапог – кто-то идет ко мне вдоль забора. Макс исчезает, окно беззвучно закрывается, а я ныряю в дверной проем заброшенного магазина. Сквозь витрину наблюдаю за видимой мне секцией ограждения; мимо проходит охранник – поляк, с низко опущенной на лоб фуражкой.

Хотелось бы мне знать, с каким интервалом проходит патрульный.

Снова подкрадываюсь к забору, и Макс опять высовывается из окна, жестом подзывая меня ближе. Торопливо приближаюсь, становлюсь на колени и проталкиваю сверток под колючей проволокой. Он втягивает его внутрь через окно.

– Кто болен? – шепотом спрашиваю я.

– Хенек и доктор Шиллингер.

Боже, не допусти, чтобы Макс потерял и этого брата.

– Тут аспирин, – шепчу я.

– Я рассказал им о доме, – начинает Макс, – у меня есть план…

Снова слышны шаги идущего в обратном направлении охранника. Макс исчезает, окошко закрывается, а я поднимаюсь на ноги. Под сапогами громко хрустит засыпанный между плитами мостовой гравий, полицейский приближается быстрым шагом. Бросаюсь к зданию напротив забора, но у меня уже нет времени, чтобы исчезнуть в дверном проеме. Со скучающим видом прислоняюсь к стене.

Мелькает синий мундир, и мимо меня стремительно проходит охранник. Внезапно он останавливается и смотрит назад, вглядываясь в проход между домами.

Это офицер Бердецкий.

Он моргает своими ярко-голубыми глазами, и мы молча смотрим друг на друга. Его щеки пылают.

Он и впрямь очень хорош собой. Как будто с обложки журнала.

Пытаюсь показать своим видом, что просто жду кого-то возле ограды гетто.

Сейчас он меня арестует.

Но он поворачивается и уходит, качая при этом головой.

Хотелось бы мне знать, чем я могла привлечь этого мужчину до такой степени, что он отпустил меня. Снова.

Или чем мне придется за это заплатить. Он знает, где я живу.

Бегу домой и, ворвавшись в квартиру, говорю:

– Хеля, мы переезжаем. Сегодня.

Нам хватило трех часов, чтобы собрать все пожитки, и то потому, что целый час ушел на поиски кого-нибудь, у кого можно одолжить тележку. Мы сами относим на Татарскую две коробки с вещами, и я, оставив там Хелену, возвращаюсь, чтобы погрузить на тележку посуду и кровать с матрасом. Мне надо торопиться, чтобы уйти до того, как у офицера Бердецкого закончится дежурство, а Эмилька вернется домой. Боюсь, что, едва взглянув на мое лицо, она обо всем догадается. Уж пусть лучше сама ломает голову.

С трудом спускаю матрас по лестнице и, взгромоздив его поверх уже нагруженных на тележку вещей и