Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

– Панна Подгорская, вас видели, когда вы входили и выходили из гетто. Мы наблюдали, как вы передавали еду через забор. Мы также видели возле забора вашу сестру…

Я уже не могу справляться с охватившей меня дрожью. Он перекладывает листы бумаги из своей папки, читая вслух:

– И нам известно о вашем плане спрятать… доктора Шиллингера с дочерью, Суинека Хирша с его отцом, доктором Леоном Хиршем, Хенека Диаманта и Дануту Карфиол.

«Вы забыли о Максе», – думаю я.

– Вот видите, панна Подгорская, вы не можете нас обмануть. Мы все знаем.

Мне нечего возразить, он действительно все знает. Мне только важно понять, откуда. И есть ли у меня возможность выпутаться из этой истории.

– Есть лишь одна проблема в связи с этой информацией. Она неверна, – улыбаюсь я ему.

– Вы прячете евреев, панна Подгорская. Или собираетесь это сделать в ближайшем будущем.

Один из мужчин в форме Службы порядка самодовольно улыбается. Они явно наслаждаются тем, что им удалось так красиво загнать меня в ловушку. Сидящий за столом мужчина аккуратно складывает бумаги в папку и кладет ее на стол.

– Согласно закону, вас доставят в отделение гестапо, где допросят, и вам придется ответить за свои поступки. Мой подчиненный…

– Согласно чьему закону? – спрашиваю я.

Он отвечает мне удивленным взглядом.

– Немецкому закону, конечно.

– Но вы ведь евреи, – говорю я, – и вы собираетесь передать меня немцам… за то, что я спасаю евреев.

Его лицо искажает гримаса.

– Мы тоже пытаемся спасать евреев, панна Подгорская. Вы должны понять. Если мы все будем следовать правилам, нам удастся избежать репрессий. Но СС угрожает, что, если хотя бы одного еврея уличат в преступлении, сотни других будут за это наказаны. Вы способствовали преступным действиям семерых евреев, панна Подгорская. Ценой этому могут стать жизни тысяч других. Если мы хотим, чтобы хоть кто-то выжил, нам следует соблюдать порядок. Мы должны защитить невиновных…

– Но ведь нацисты и убивают невиновных! Ваших соплеменников! А вы между тем поддерживаете «порядок» для того, чтобы в распоряжении этих чудовищ было целое гетто жертв и чтобы они могли их с легкостью истреблять!

Мужчина смотрит на меня, моргая.

– Вы знаете, что это правда, – смотрю на двух других мужчин, с их лиц исчезли улыбки, – не так ли? А? Или до сих пор никто не осмеливался сказать вам это в лицо?

– Мы спасаем стольких, скольких можем, – говорит сидящий за столом мужчина.

– Спокойно наблюдая, как их убивают и морят голодом? Заталкивая их в вагоны, чтобы… – Смотрю на этих людей, уставившихся на меня с таким выражением, как будто перед ними сумасшедшая. – Ну что же, ведите меня в гестапо, – говорю. – Я повторю им то же самое. Что вы трусы. И идиоты. Конечно, я хочу спрятать евреев. Признаю. Так оно и есть. Хочу их спрятать, чтобы спасти и дождаться, когда война закончится. И пока этого не случилось, буду за это сражаться, сколько хватит сил, даже если вы не будете это делать. И я вам этого никогда не прощу!

Встаю, показывая, что готова идти.

Мои ноги превращаются в трясущееся желе.

– Так что тащите меня в гестапо. Вперед! А когда они меня убьют, а потом убьют тех, кого я могла бы спасти, тогда, надеюсь, Господь вас простит. Хотя, если честно, я не знаю, как Он сможет это сделать.

– Оставьте нас, – говорит сидящий за столом мужчина, обращаясь к сотрудникам Службы порядка. Они выходят, и дверь за ними захлопывается со щелчком.

– Сядьте!

Продолжаю стоять.

– Я сказал сесть!

Сажусь.

– Вы думаете, мне нравится то, чем я занимаюсь, панна Подгорская? Вы полагаете, что у меня есть выбор? Вы, возможно, считаете, что я попал сюда добровольно? Что эсэсовцы не могут войти ко мне в дом в любое время и перестрелять всю мою семью просто развлечения ради?

Он выдвигает ящик стола и пишет что-то на вырванном из блокнота маленьком листке бумаги.

– Мы пытаемся их спасать, – продолжает он. – Составляем неправильные списки, оттягиваем депортации. Ограничиваем акции возмездия, которые происходят из-за таких людей, как вы, чтобы хотя бы некоторые могли иногда спастись. Если у вас есть предложения, каким иным путем я смог бы спасти своих единоверцев, выскажите их, пожалуйста. – Он кладет на стол ручку, ожидая моего ответа. – У вас их нет? Тогда забирайте свои вещи и пойдемте.

Повинуюсь, складываю шторы и рубашки, ощущая, что моя храбрость утекает как вода сквозь решето. Что станет с Максом, когда они меня убьют? А с остальными?

Что случится с Хеленой?

Мне следовало заранее о ней позаботиться.

Забираю свои документы, прижимаю к груди свернутую ткань, и мужчина открывает дверь. Иду за ним по длинному, слабо освещенному коридору в сторону, противоположную двери, через которую сюда попала; мы проходим мимо еще одного ряда кроватей, на некоторых из них спят люди.

Я пытаюсь собраться с мыслями.

Как мне себя повести? Драться? Но у меня нет никакого оружия, кроме штор и ногтей.

Заплакать? С этим всегда успеется.

Может быть, толкнуть этого человека, пнуть его изо всех сил и убежать?

Но я не смогу выбраться из гетто.

Мы заходим в маленькую комнату в конце коридора. Это импровизированная кухонька, теплая от наполняющего ее пара с запахом вареной капусты. Мужчина распахивает заднюю дверь.

– Возьмите, – говорит он, вручая мне вырванный из блокнота листок. – Идите к центральным воротам и отдайте это охране.

– И что потом? – спрашиваю я, поднимая на него глаза.

– Идите домой, панна Подгорская.

Снова смотрю на листок. Ничего не понимаю.

– Идите домой, – повторяет он, – и не возвращайтесь сюда больше. И… – мне приходится напрячь слух, чтобы разобрать его следующие слова, – если вы собираетесь что-то сделать, это должно произойти как можно скорее. Вы поняли меня?

Я киваю, снова киваю и быстро выхожу за дверь.

– Постойте, – говорю, оборачиваясь к нему, – как вы об этом узнали?

– Из разговоров.

– Из чьих разговоров?

– Люди любят поговорить.

– А кто-то любит слушать разговоры?

Он пожимает плечами и приподнимает бровь.

– У меня нет на это ответа. Будьте осторожны, панна Подгорская. И да простит нас всех Бог.

Он отступает назад и закрывает за собой дверь. Я стою не двигаясь, потрясенная настолько, что даже не чувствую облегчения от своего спасения, вслушиваясь в разлитую в воздухе скорбь гетто.

В голове бродят мысли о том, что этот человек сказал о своей семье. Об Изе, умирающем в лагере из-за того, что Юденрат составил список. О человеке из Службы порядка, который угрожал бросить гранату