Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

А что, если забыла?

Что, если пани Краевская по своей привычке выглянет из окна и увидит человека, которого считает моим братом, украдкой проникающего в дом, как вор? Она может вызвать полицию. Или гестапо.

– Видите ли, Стефания Подгорская, я знаю про вас один секрет.

Останавливаюсь как вкопанная и смотрю в его небесно-голубые глаза. Он тоже останавливается.

– У меня нет секретов, – шепчу я.

– Вы знаете, что это неправда, – улыбается он. – У вас есть один совсем особенный секрет, не так ли, Стефания?

Я смотрю на офицера Бердецкого во все глаза. Он знает.

Он знает. Он знает. Он знает.

– Но, как я уже сказал, – шепчет он, оглядывая пустую улицу, – это не то место, где можно говорить о серьезных вещах. Приходите ко мне домой в воскресенье, когда у вас будет выходной. Тогда и поговорим. Вот мой адрес…

Он достает из кармана листок бумаги и карандаш и, используя вместо подставки низкую каменную ограду православной церкви, записывает адрес.

Я смотрю назад, поверх холмов, в направлении Татарской. Услышу ли отсюда стрельбу? Или же меня арестуют в воскресенье?

Меня мутит от страха.

– Вам удобно к четырем? – спрашивает он.

Я беру у него листок с адресом и киваю.

– Помните, я говорил, что хочу вам помочь? Любым доступным мне способом.

Снова киваю.

– Именно это я и собираюсь сделать. Вы мне верите?

Киваю в третий раз. Он похож на киноактера. Само совершенство.

– Вы такая серьезная девушка, Стефания. – Он протягивает руку и поправляет лацкан моего пальто. – Мы все обсудим в воскресенье. В четыре.

Он делает несколько шагов назад, от улыбки ямочки обозначаются на обеих щеках, и приподнимает фуражку. Маркус долго спускается по холму, часто оборачиваясь и махая рукой. Я тоже поднимаю руку. В конце концов он сворачивает за угол и пропадает из виду.

Думаю, что, возможно, он не собирается меня сразу арестовывать. Может быть, хочет пошантажировать для начала. Выпытать все, а затем сдать меня, Хелену, Макса и Суинека эсэсовцам.

Если только Макс и Суинек так и не добрались до дома на Татарской.

Или если гестапо уже там и ожидает их прихода.

Я поворачиваюсь и смотрю поверх соборных колоколен, вдоль крутой улочки в сторону Татарской. И мчусь со всех ног.

К тому времени, когда, добежав до поворота, я вижу притулившийся у самой вершины холма дом, солнце уже стоит высоко в небе. Пани Краевская уже наверняка встала и варит кофе, выглядывая при этом из окон.

Что она уже заметила?

По крайней мере, я не вижу гестапо.

Если только они уже не покинули дом, забрав с собой Макса и Суинека.

Хелена.

Мне не хватает воздуха. Чувствую покалывание в руках и ногах, резкую боль в левом глазу, сердце бешено колотится. С трудом сдерживаюсь, чтобы не закричать, но заставляю себя замедлить шаг и пройти мимо колодца во двор, едва волоча ноги, сгорбившись, всем своим видом демонстрируя усталость после ночной смены. Медленно обхожу дом и, только оказавшись вне вида, открывающегося из окон пани Краевской, бегу к двери и барабаню в нее кулаком.

Щелкает замок, и дверь открывается так быстро, что я спотыкаюсь и чуть не падаю внутрь кухни. Выпрямившись, пытаюсь отдышаться.

Коренастый молодой человек с густыми темными бровями и испачканным мазутом лицом, надев мой фартук, режет на столе хлеб, а Хелена сидит, болтая ногами, на стуле, со стаканом молока. На коленях у нее мяч. Тот, который мы оставили возле забора. Интересно, как Максу удалось его достать. Поразительно, как он тащил его сюда через весь Перемышль. Все трое смотрят на меня в немом изумлении. Дверь за мной захлопывается.

– Что-нибудь случилось, – спрашивает Макс, поворачивая ключ в замке, – Фуся?

Меня душат рыдания.

Макс обнимает меня, и я плачу, уткнувшись носом ему в шею.

– Что произошло? Ты плачешь из-за этого полицейского?

Полицейский. Офицер Бердецкий со своими очаровательными ямочками. Тот, который знает секрет.

Потому что кто-то все разболтал.

Если я не возьму себя в руки, нас всех могут убить.

– Макс, – я отстраняюсь и вытираю слезы, – мы можем поговорить?

Он кивает.

– Суинек, ты можешь последить за окном?

Молодой человек вытирает руки о мой передник и идет к занавешенному окну в моей спальне, откуда видно всю улицу и можно будет заметить человека, направляющегося в сторону дворика. Макс галантно подвигает ко мне стул, как будто мы с ним где-нибудь в ресторане или в клубе.

– Хеля, – говорит он, – ты не могла бы сходить за водой? Мне кажется, твоя сестра хочет чаю. – Он смотрит на меня: – Хочешь чаю?

Я киваю, продолжая смахивать с лица слезы, и Хелена, схватив ведро, безо всяких споров тихо выходит за дверь. Видно, как она радуется, что Макс у нас.

И я рассказываю ему все. О том, как меня задержал Юденрат, что они мне сказали и как отпустили. Об офицере Бердецком. Закончив рассказ, немного успокаиваюсь, но Макс трет виски с такой силой, что я боюсь, как бы он не облысел.

– Я просто не могу в это поверить, – говорит он. – Просто не верю. Мы были все вместе: Шиллингер, Хирши, Хенек и Данута, и мы поклялись Богом, что никогда не обмолвимся ни словом никому из посторонних. Они знали, что произойдет, если все будут болтать…

– А Дзюся?

Макс качает головой.

– Ее там не было.

– А где она была? – спрашиваю я. – И где вы все собрались?

– В укрытии. Там, где раньше. Никто больше… больше никто не знает об этом месте… Тех, кто знал, уже нет. И это под землей.

– А ты уверен в Суинеке? – спрашиваю я, понизив голос.

– Как в себе самом.

– Но что насчет нас с тобой? – говорит он. – Когда мы были в подвале? Может, там был кто-нибудь кроме нас?

Я качаю головой. Это не объясняет, откуда им известны имена. Имена уже были записаны и хранились в папке.

Хелена медленно входит в кухню с тяжелым ведром и, не дожидаясь, чтобы ее попросили, запирает за собой дверь.

– Я вот что думаю, – говорит Макс, – у Юденрата есть осведомители по всему гетто, вроде того, который тебя задержал. Возможно, наши обсуждали это между собой, и их подслушали. Но не думаю, что, если бы гестапо обо всем знало, они позволили бы нам зайти так далеко…

Я тоже об этом думала.

– Они бы нас остановили. Застрелили бы нас прямо в постелях. И тебя бы уже арестовали. По пути сюда нам