Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

– Тебе в самом деле не следовало сюда приходить, – говорит Макс. – В гетто сейчас очень опасно, а особенно опасен путь сюда и обратно.

Тем не менее мне заметно, что он ожидал моего прихода.

– У меня есть план, как нам отсюда выбраться, но потребуется время, чтобы достать подходящую одежду и все необходимые вещи. Мы с Суинеком Хиршем пойдем первыми. Через неделю. Жди нас на станции, на платформе, как будто ты опоздала на поезд, а мы будем изображать пассажиров, ждущих поезда. Потом ты пойдешь впереди, а мы будем следовать за тобой, а если навстречу попадется полицейский, ты будешь его отвлекать, а я отведу Суинека на Татарскую.

– Во сколько?

– В шесть утра, после твоей ночной смены.

– Когда у меня ночная смена, я могу быть здесь не раньше половины седьмого. А если я буду работать в дневную смену, мне надо будет встретить вас в пять.

– Пройди вдоль забора накануне и покажи пять либо шесть пальцев, тогда я буду знать.

– Хорошо.

Макс вдруг обнимает меня и прижимает к себе. Он теплый и очень худой, весь в песке от лежания на подвальном полу.

– Спасибо, Фуся, – говорит он.

И выпускает меня из объятий.

– Тебе надо спешить, – говорит Макс. – Тут повсюду глаза. За подвальным окошком тоже следят. Это удача, что тебя не поймали…

Интересно, не потому ли это, что за ним следит мой польский полицейский?

– Выходи отсюда тем же путем, что и раньше. От двери повернешь налево, дойдешь до ближайшего здания и потом через проулок – к забору. Я снова ослабил там проволоку, думаю, они об этом еще не знают. И да. Возьми вот это.

Макс отворачивается и шарит в темноте на полу возле своих ног, затем сует мне в руки сверток.

– Мне хотелось бы тебя проводить, но если мы пойдем вдвоем… Если увидишь, что охрана меняется, вообще если заметишь, что что-то не так, прячься. Или садись на землю. Еще лучше – ложись. Как будто от усталости. Но если ты услышишь крики «Шваммбергер!», просто беги. Беги со всех ног. Обещай мне.

– А кто такой Шваммбергер?

– Это начальник гетто. Он любит стрелять в людей на ходу. Если ты услышишь это имя, убегай. Обещаешь?

– Обещаю.

– Через пять дней прогуляйся вдоль забора. А через шесть дней я буду ждать тебя на станции.

С этого дня он станет жить на Татарской. К счастью. Или к несчастью.

Вместе мы поднимаемся по ведущим из подвала ступеням, и Макс провожает меня до рассохшихся дверей, сразу за которыми – улица. Уже толкая дверь, чтобы выйти наружу, я слышу за спиной его свистящий шепот:

– Фуся!

Оборачиваюсь.

– Купи мне лопату!

Пробираюсь по улицам гетто с таким чувством, как будто мне на голову вот-вот посыплются бомбы.

Сейчас здесь стало намного хуже даже по сравнению с прошлым разом. Люди жмутся друг к другу маленькими группками или просто сидят в одиночестве на холодной земле. И я вдруг понимаю, что многие из них мертвы или умирают, что почти одно и то же. По гетто гуляет тиф. И голод. И Бог знает что еще. Сворачиваю в проход между домами, как велел мне Макс, прижимая к груди данный им сверток и стараясь не смотреть вокруг.

Внезапно грубый голос приказывает:

– Стоять!

Голос раздается у меня за спиной. Смотрю назад через плечо.

– Эй ты! Стоять!

Ко мне торопливо приближается мужчина, на нем грязный комбинезон, как у рабочего, кепка низко надвинута на лоб. Его ботинки громко стучат по мостовой.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он сердито. – Что это у тебя?

Пожалуй, он выглядит чересчур чистым для рабочего. Так же как я кажусь чересчур чистой для гетто.

Мысли бешено проносятся у меня в голове. Опускаю глаза и вдруг понимаю, что сверток у меня в руках состоит из двух рубашек и чего-то вроде штор.

– Купила шторы, – отвечаю я, – только и всего.

– Тебе известно, что здесь запрещено что-либо покупать. Или продавать.

Пытаюсь улыбнуться.

– Но мне надо кормить маленькую сестренку, поэтому…

– Пойдем, – говорит мужчина, хватая меня за руку. – Живо! – добавляет он, поскольку я упираюсь. – Или мне позвать эсэсовцев?

Он тащит меня за собой по переулку, потом по улице пошире, мимо живых и мертвых, пока наконец мы не входим в здание, похожее на первый взгляд на контору, но при этом я вижу спящих прямо здесь людей. Вдоль одной из стен стоят кровати. Вырываю у него свою руку и делаю шаг назад.

– Кто вы?

– Юденрат, – отвечает мужчина.

– Еврейская полиция? А почему вы не в форме?

Вместо ответа он ведет меня в комнату с письменным столом и велит сесть. Входят еще двое мужчин, на этот раз в форме Службы порядка, и до меня доносится их приглушенный шепот: они долго о чем-то совещаются, но слов не разобрать. Затем они отнимают у меня сверток и разглядывают его содержимое, вытряхивая из него две рубашки и две пары штор. Трудно сказать, где Макс достал эти шторы, они пошиты из тяжелого темного материала с узором из белых лилий, но я мгновенно понимаю, для чего они предназначены. Для того чтобы скрыть от любопытных глаз прячущихся в доме номер три по Татарской улице евреев.

Брошенные ими на стол шторы высятся бесформенной грудой. Арестовавший меня человек уходит, его заменяет другой мужчина, на котором также нет формы. Он усаживается за стол, позади него по стойке смирно стоят те двое в форме Службы порядка. У мужчины сытый, хотя и очень усталый вид. И пристальный взгляд.

– Ваши документы, пожалуйста, – обращается он ко мне.

Я протягиваю ему документы, решив не признаваться, что на них указан неправильный адрес.

– Подгорская, – произносит он, разглядывая мою фотографию, затем поднимает глаза. – Мы знаем, кто вы такая.

– Мое имя указано в документах.

– Пожалуй, я должен был сказать: мы знаем, что вы из себя представляете, – улыбается он. – И мы знаем, чем вы занимаетесь.

– Вы знаете, что я покупаю шторы в гетто?

Он снова улыбается, но его глаза остаются серьезными.

– Мы знаем, панна Подгорская, что вы хотите спрятать евреев.

Если бы, подняв глаза, я увидела сидящего на его месте Гитлера, то, пожалуй, не смогла бы испытать большего потрясения. Как им удалось меня поймать? Сейчас, когда я даже еще ничего не сделала? Откидываюсь на спинку стула.

– Я не прячу евреев. Я всего лишь купила дешевые шторы у людей, которым они больше не нужны.

Мужчина