Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

Им надо было бы организовывать армию, а не нацистские поезда смерти. Они обязаны были драться.

Люди вроде Макса были готовы сражаться.

Я должна была ему об этом сказать. Только так он мог бы спасти свой народ.

Или, может быть, как и все мы, он не знал, что нас ждет впереди. Может, они не понимали этого, а потом было уже поздно.

Он даже не сказал мне своего имени.

Спешу к воротам и показываю охраннику свой пропуск. Как ни удивительно, он выпускает меня. И когда наконец я оказываюсь в доме на Татарской и запираю за собой дверь, когда зажжена лампа, а Хелена заваривает для меня чай, меня занимает только одна мысль: о разговорах и о том, сколько времени нужно для того, чтобы они дошли до гестапо.

17. Апрель 1943

Следующие несколько дней я провожу в тяжелой работе на заводе и в столь же тяжелых раздумьях дома. Кто-то все разболтал, а я не знаю, кто, почему и кому. Не исключено, что на нас уже донесли в гестапо. И они явятся посреди ночи и схватят меня прямо здесь. Или же вышибут дверь и ворвутся ко мне в дом днем. А может, пока просто выжидают.

Ждут прихода Макса и Суинека.

И у меня нет возможности их предупредить.

Не могу спать. Мне не хочется есть. Уговариваю себя, что, если бы гестапо уже было обо всем известно, они знали бы и имена евреев. Они схватили бы их прямо в гетто, какой смысл искать их в толпе людей на улицах? СС никогда особо не беспокоился о таких мелочах, как доказательства и улики.

Если бы им все было известно, успокаиваю себя, они уже давно были бы здесь.

Беда в том, что проще говорить себе о таких вещах, нежели искренне в них верить.

Однако невозможно постоянно жить под страхом ареста, и я слегка успокаиваюсь.

Спустя пять дней по пути с работы прохожу мимо забора гетто. Вижу Макса, сидящего на крылечке за спиной у дежурного охранника. Испытываю такое облегчение оттого, что его не арестовали, что на губах у меня появляется улыбка. Как будто сейчас Пасха или мой день рождения.

Он улыбается в ответ.

Проходя мимо, показываю шесть пальцев.

Он кивает.

Прихожу домой и вешаю шторы.

Следующим утром, закончив ночную смену, в двадцать минут седьмого я уже прогуливаюсь по платформе. На скамейке сидят двое мужчин. Кепки низко надвинуты на их перепачканные мазутом лица, за спиной у них мешки, бугрящиеся от чего-то похожего на рабочие инструменты, а один из них держит в руках термос и топорище. Тот, что с термосом, – Макс, а другой – по-видимому, Суинек, хотя мне сложно сказать, рабочих какого сорта они изображают. Но, кем бы там они ни были, они поднимаются со скамьи и направляются в мою сторону.

Я плотнее запахиваю пальто и, хотя совсем не холодно, прячу руки в рукава, чтобы скрыть дрожь; прогулочным шагом направляюсь в сторону Татарской. Внезапно из-за угла появляется фигура полицейского, он идет в том же направлении. Ускоряю шаг, не смея оглянуться.

Моя задача – отвлечь полицейского, собственно, для этого я здесь. Надо привлечь его внимание, чтобы он не заинтересовался двумя рабочими, находящимися всего в нескольких шагах позади меня.

Однако я не сразу могу сообразить, как это сделать.

Неожиданно голос у меня за спиной восклицает:

– Стефания!

Останавливаюсь. Это он. Офицер Бердецкий. Офицер польской полиции Маркус Бердецкий, с его голубыми глазами, ямочкой на щеке и мужественным подбородком. Человек, который вечно попадается мне на пути именно тогда, когда я меньше всего хочу с ним встречаться.

Тем не менее отвлекающий маневр удался.

Он приподнимает фуражку.

– Я вас искал, Стефания. Вы возвращаетесь с работы?

– Да, – отвечаю я, приказывая себе идти дальше. – И мне надо поторопиться. Моя сестренка дома одна, и…

Офицер Бердецкий следует на шаг позади меня.

– То есть вы идете на свою новую квартиру?

Смотрю на ямочку у него на щеке. Двое чумазых рабочих прошли мимо нас и уже удалились на некоторое расстояние.

– Видите ли, я вас разыскивал, – продолжает он. – Знаю, что вы переехали, но никто из ваших бывших соседей не смог подсказать мне ваш новый адрес. Где вы сейчас живете? Можно я вас провожу?

– Спасибо, не надо, – отвечаю я.

– Стефания, – говорит он, заставляя меня остановиться, и его голос теряет часть своей приторной сладости, – почему вы относитесь ко мне столь враждебно? Ведь единственное мое намерение – просто стать вашим другом.

Открываю рот, но не знаю, что, собственно, можно ему ответить. Что плохого он мне сделал? Отпустил меня, вместо того чтобы арестовать, пригласил сходить с ним в кафе, ну, может быть, чересчур хорошо осведомлен о своей привлекательности. Не его вина, что евреи вечно то прячутся у меня под кроватью, то следуют за мной по улице, что я живу в постоянном страхе и у меня слишком много забот, чтобы получать удовольствие от жизни. И он ни словом не напомнил мне о том, что встретил меня возле забора гетто. Во второй раз.

– Извините, – говорю я и вижу его удивленный взгляд. – Честное слово, я просто беспокоюсь о своей сестренке.

– О Хелене?

Он помнит ее имя.

– Ну, тогда позвольте мне вызвать машину, и я быстро доставлю вас домой…

– Нет! – восклицаю я, отчего на его лице снова появляется удивленное выражение. Смотрю вдаль: Макс и Суинек уже почти исчезли из виду. – Хотела сказать: большое спасибо, но лучше я сама. Видите ли, моя сестра боится мужчин в мундирах. Действительно очень боится. В прошлый раз, когда вы от нас ушли, она была ужасно расстроена, мне пришлось ее долго успокаивать. Я уверена, она перерастет свой страх, но…

– Хорошо, что вы мне это объяснили. Давайте тогда я не буду провожать вас до самого дома, и вы мне скажете, где остановиться. Договорились?

Мне нечего на это возразить, и мы идем вместе.

– Знаете, Стефания, у меня была причина, по которой я искал вас на старой квартире.

– В самом деле?

– Да.

Макс и Суинек уже совсем исчезли из виду. В случае опасности я не смогу им помочь. Меня подташнивает от волнения. Мы пересекли рыночную площадь и начали подниматься по холму. Но этот холм не ведет к Татарской улице.

– Мне надо обсудить с вами кое-что очень серьезное. И не хотелось бы делать это на улице…

Одна