Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

– И если ты хотя бы посмотришь на мою сестру, я разорву тебя на куски, ты, брехливый, вонючий, грязный боров!

После чего с грохотом захлопываю за собой дверь.

Иду по улице очень быстро. К вечеру похолодало, но я не останавливаюсь, чтобы надеть пальто. Мне, правда, приходится притормозить, чтобы завязать шнурки на туфлях, и меня слегка покачивает, голова все еще кружится от вина. Проходящая мимо женщина с покупками в руках пристально смотрит на мою всклокоченную прическу.

Интересно, нет ли у меня на лице следов губной помады, как у него?

Нет. На лице у меня только струящиеся по щекам слезы.

Зачем я туда пошла? Только ли из-за своего страха?

Да, конечно. По большей части.

Но ведь еще и потому, что мне было приятно воображать, что красивый полицейский увлечен мною. Что после гибели Изи, несмотря на войну, у меня еще есть какие-то шансы, хотя в действительности это совсем не то, чего бы я для себя хотела. Но мне это казалось… приятным.

Теперь мысли о собственной глупости приводят меня в ярость.

Прежде чем свернуть на Татарскую улицу, я останавливаюсь перед зеркальной витриной магазина и в свете уличного фонаря привожу в порядок растрепавшиеся косы. Ищу следы помады у себя на лице. Убедившись, что одежда в порядке и все пуговицы аккуратно застегнуты, начинаю подниматься в гору. Один из них точно будет наблюдать из окна, как я подхожу к дому. И на меня тут же накатывает знакомая волна страха при мысли, что, может быть, в доме не осталось никого, чтобы наблюдать за мной. Кажется, что сейчас меня вырвет выпитым ранее вином.

Мне удается сдержаться. Захожу во двор.

Я их спасу, сделаю для этого все, что в моих силах.

Вхожу в дом, и из спальни до меня доносится звук скребущей грунт лопаты. Лампа на кухне зажжена. Мне нечасто приходится видеть кухню по вечерам, и сейчас она выглядит приветливее, уютнее, чем при дневном свете. Нужно будет достать какую-нибудь мебель. Что-нибудь недорогое, что можно будет починить и покрасить. Может быть, полку для продуктов и посуды, шкаф в спальню. Целый стол и диван.

Или если не диван, то мягкое кресло.

Или скамью.

Лопаты больше не слышно. Макс выходит из спальни. На нем опять нет рубашки, по обнаженному торсу стекают струйки смешанного с грязью пота, в руках у него два ведра с землей.

– О, ты вернулась! – говорит он. – Как вечеринка?

– Нормально, – отвечаю я, понимая, что, скорее всего, Макс знает, что не была я ни на какой вечеринке.

– Ты быстро вернулась.

– Вечеринка была довольно скучная.

– Понятно.

Мне не удается расшифровать промелькнувшее у него на лице выражение.

– Хеля спит?

– Да.

– А вы что-нибудь ели?

– Суинек приготовил ужин.

– Как двигается работа?

– Все сделано. Кроме половиц…

Пока меня не было, он, по-видимому, не терял ни секунды. Заглядываю в коридор с ведущей на чердак лестницей: пол здесь стал выше минимум на полметра. Мне нужно как можно скорее придумать способ его замаскировать.

– Хеля вынесла несколько последних ведер с землей и высыпала их позади уборной, – говорит Макс. – Было уже темно. Ее никто не видел.

Я вижу, что он обо мне заботится.

– Иди приведи себя в порядок и дай мне свою одежду, – обращаюсь я к нему, – я постираю.

– Ты не должна это делать.

– Мне не трудно, я все равно не могу спать. У меня сбился режим.

Ставлю на плиту самую большую из имеющихся у меня кастрюль и начинаю наполнять ее водой.

– Честное слово, не надо, – снова говорит он.

– Но вся твоя одежда перепачкана.

– Фуся, у меня нет смены.

Он все еще стоит в дверях спальни, рядом со своими ведрами, грязный, небритый, с давно не видевшими ножниц волосами.

– У нас есть одеяла. Или ты боишься, что я увижу тебя голым?

Я думаю, что он засмеется моей шутке, потому что на нем и так нет рубашки, к тому же мы раньше жили в одном доме, и никто из сыновей Диамантов не был особенно стеснительным. Они всегда воспринимали меня как младшую сестренку. Кроме Изи. Но Макс не смеется.

– У тебя красивая блузка, – говорит он.

– Я собираюсь ее продать.

– Не надо, не продавай. Тебе идет этот цвет.

Не знаю, почему, но от его слов мне хочется заплакать.

Подбрасываю уголь в печку, даю Максу теплой воды, чтобы он помылся, грею еще и стираю его одежду. Он засыпает на полу, завернувшись в одеяло, а я развешиваю белье сушиться и принимаюсь стирать вещи Суинека. Не помешало бы прикупить немного мужской одежды, чтобы парням не приходилось дрожать от холода, пока я стираю. И нам нужна еще одна кровать. И мыло. А Хелена, должно быть, съела все масло.

Ну да ладно. Я к такой жизни привыкла.

Бодрствую в затихшем доме, сушу одежду над огнем и зашиваю прореху в Хелениной юбке, порвавшейся в том месте, где я ее уже когда-то штопала. Суинек сидит возле окна, погруженный в свои мысли. Так же как и я.

Размышляю о том, чего он лишился из-за войны.

Возможно, его потери серьезнее моих.

Я бужу Макса, прежде чем отправиться на работу, чтобы он сменил Суинека на посту и дал ему немного поспать. Макс проспал большую часть дня. Он трет глаза и садится, завернутый в свое одеяло, затем начинает растирать руки. Я знаю, они болят от долгих часов работы.

– Не забудь, – говорит он, – завтра сюда придет Дзюся.

Конечно, я помню.

– Как они собираются вывести ее наружу?

– Они протолкнут ее через дыру в кирпичной кладке. Шиллингер проделал ее в том месте, где нет забора, его заменяет здание с заложенными окнами. Они сделают это в пять, а ты перед работой встретишь ее на мосту над железнодорожными путями. После того как она окажется здесь, пройди мимо ограды гетто и, когда увидишь доктора Шиллингера, чихни. Это будет означать, что она у нас.

Малышка Дзюся с ее кудряшками.

Не могу поверить, что они отправляют ее одну.

– Они не обратят внимания на ребенка, – говорит Макс, как будто прочитав мои мысли.

То же самое мы думали о Хелене.

Я спускаюсь по Татарской улице, все время чувствуя на себе взгляд Макса.

За смену едва выполняю свою норму, сказывается проведенный без сна день. Утром, без четверти шесть, когда мои ноги становятся деревянными, а плечи болят от работы на станках и стирки, в цех заходит герр Браун и сообщает мне, что я переведена в