Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

Запираю дверь; Макс, по-видимому, еще раньше вылез из укрытия и следил за происходящим из окна, потому что он сразу же подходит к нам и целует меня в щеку. Потом горячо жмет руку доктору Шиллингеру, который только что спас всех нас. Я сползаю по стене на пол, и подошедшая курица становится лапами на мои колени. Дзюся визжит от восторга в объятиях своего отца, а все остальные пытаются заставить ее замолчать.

Я думала, что меня убьют. Как никогда прежде, чувствовала смерть прямо рядом с собой.

– Успокойся, Дзюся, – говорит доктор Шиллингер, усаживая дочь рядом с собой на растерзанный диван. У нее разочарованный вид, но отцу явно надо прийти в себя после пережитого ужаса.

И в это время Суинек спрашивает:

– Где мой отец?

Доктор Шиллингер снимает кепку, смотрит на нее, потом качает головой.

– Дело в почтальоне, – говорит он. – Телегу обыскали, и он сказал, что мы помогаем ему с почтой и у нас есть разрешение; человек из Службы порядка, с которым он, должно быть, поделился, подтвердил гестаповцу, что это правда, и нас выпустили. Но только после этого почтальон потерял голову. Он провез нас по всему городу, как будто за ним гнались, и высадил нас не там, где мы договаривались. Мы не знали этого места, особенно Хирш…

Я вспоминаю, что Хирш прежде не жил в Перемышле, он из Добромиля.

– Он должен был следовать за мной на некотором расстоянии, чтобы не создавать впечатления, что мы вместе, – продолжает доктор Шиллингер, сидя со скрещенными ногами, что в сочетании с рабочим комбинезоном производит странное впечатление. Дзюся не выпускает его руку из своей.

– Но, когда я оглянулся, его не было. – Он смотрит на Суинека. – Он не мог вернуться обратно в гетто?

Суинек отрицательно качает головой.

– Он знает наш адрес? – спрашивает Макс.

Шиллингер кивает. Макс смотрит на меня. Я отвечаю ему долгим взглядом. Это может быть к лучшему, потому что дает надежду на то, что Хирш в конце концов без приключений доберется сюда. А может быть и к худшему, потому что он сможет нас выдать. Я вижу вопрос в глазах у Макса.

– Полицейские знают, что кто-то на Татарской прячет у себя евреев, – говорю я ему. – Между домами 1 и 5. Они слышали «разговоры», но не были уверены, что это правда.

Макс сердито кивает. Он поочередно смотрит на Суинека и Шиллингера, и я вижу, что хочет спросить у них, не они ли вели эти разговоры. Внезапно в кухню вбегает Хелена.

– К нам во двор входит какой-то старик!

Хелена, как выясняется, единственная среди нас не забывала следить за улицей из окна.

Все снова кидаются к убежищу. Доктор Шиллингер еще даже не знает, где оно находится. Но времени на то, чтобы спрятаться, уже нет. Я еще не успела подняться на ноги, как Суинек, выглянувший в окно, восклицает:

– Это отец! Мой отец!

Он настежь распахивает дверь – и я лишь успеваю подумать, что, к счастью, никто из соседей не идет сейчас в уборную, иначе, оглянувшись, они увидели бы у меня в доме толпу евреев.

Старый Хирш со сбритой бородой, хромая, вваливается в дом, и Суинек пытается его обнять.

– Нас больше нет! Нас больше нет! – бормочет старый Хирш. – Нас всех убьют!

Закрываю и запираю дверь, и Хирш начинает бегать кругами по комнате.

Затем его выворачивает прямо на пол.

Нам далеко не сразу удается успокоить его настолько, чтобы он наконец заговорил и не шумел, создавая опасность. Мне приходится послать Хелену с двумя ведрами за водой, чтобы вымыть пол, и остается только надеяться, что пани Краевская посчитает, что мы с моим начальником поглощаем одну чашку чая за другой. Когда пол вымыт, я предлагаю Хелене и Дзюсе взять по курице и отсылаю их играть в их новую игру в задней спальне. Безмолвные куриные классики.

По крайней мере, они могут играть там, пока кому-нибудь не понадобится туалет в виде ведра.

Пока я мою руки и устраиваю остальных кур в маленьком коридоре, мужчины расспрашивают Хирша. Он не потерялся и не отставал от Шиллингера. Его ограбили.

– Грабитель затащил меня в переулок, – рассказывает он, – и я услышал от него: «Ха! Я знаю, что ты богатый еврей, сбежавший из гетто, давай сюда деньги!». «Какие деньги?» – спросил я, но он схватил меня за горло и шарил у меня в карманах до тех пор, пока не нашел десять тысяч злотых.

– Десять тысяч? – восклицает Суинек. – Но зачем ты нес так много денег?

– Потому что я был готов как раз на такую сумму.

– Готов к чему? – спрашивает, нахмурившись, Суинек.

– К тому, чтобы меня ограбили.

– Вы знали, что вас ограбят? – интересуется Макс.

– Я не знал. Я был готов! Потому что… такова жизнь.

Я вытираю руки и удивленно мотаю головой. Если бы его только что не вывернуло со страху, я могла бы подумать, что старый Хирш получает удовольствие от происходящего. Неужто любой грабитель не был бы счастлив, окажись у него в руках тысяча злотых? Я подсчитываю в уме, сколько буханок хлеба можно было бы купить, будь у нас эти девять тысяч злотых.

– Так что он нашел те деньги, которые я был готов ему отдать, но не нашел того, что я не был готов отдавать. А потом я подумал, что теперь точно покойник, потому что зачем ему отказываться от денег, которые гестапо заплатит ему за меня? Но он сказал: «Я вор, пан еврей, но знаю, что такое честь. Я не убийца. Пойдемте со мной, я буду наблюдать, нет ли рядом полиции, и предупреждать вас».

– То есть грабитель знал, куда вы идете? – спрашивает Макс.

– Да! Потому я и говорю, что нас всех убьют!

Макс трясет головой, он в ярости. С таким же успехом кто-нибудь мог бы напечатать объявление и повесить его в гетто: «Комната для евреев на Татарской улице».

– Когда мы собрались в убежище на Коперника, – говорит Макс тихим голосом, – то поклялись Богом, что никто и никогда не упомянет имени Стефании, не назовет ее адреса и то, что она нас спрячет. Это была глубочайшая тайна, которую должен был свято хранить каждый из нас. Я просил вас дать торжественную клятву, и эта клятва означала для нас возможность сохранить жизнь. Нашу жизнь, и ее, и жизнь ее сестры. Если кто-нибудь