Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

из вас нарушил эту клятву, расскажите об этом сейчас. Было ли это случайно или специально. Тогда, по крайней мере, мы можем подумать, как спастись, если это возможно. Если это невозможно, тогда мы должны дать возможность Стефании и ее сестре сохранить свои жизни. Прямо сейчас.

Макс смотрит на меня. Трое других мужчин – тоже. Потом они смотрят друг на друга. В кухне дома 3 по Татарской улице воцаряется тишина. Внезапно раздается стук в дверь, и мое сердце падает в пятки.

Почему мы забыли, что надо дежурить возле окна?

Старый Хирш воздевает руки к потолку, готовый закричать, и Суинек зажимает ему рот ладонью. Макс бесшумно встает и делает знак остальным, чтобы они следовали за ним в спальню. Когда они выходят на цыпочках и прикрывают за собой дверь, снова раздается стук, и я выглядываю наружу из маленького окошка рядом с дверью.

Это не полиция и не гестапо. У двери стоят два маленьких мальчика.

Я чуть приоткрываю дверь.

– Да?

– Тетенька дала мне для вас записку, – говорит один из мальчиков.

– Какая тетенька?

– Какая-то тетенька, – отвечает тот, что помладше. – Она сказала, что нам надо вернуться с ответом через час.

– До свидания, – говорит старший, и они оба убегают вприпрыжку.

Я запираю дверь и заглядываю в спальню.

– Можно выходить, – шепчу я. Мужчины гуськом выходят в кухню. У них не было времени даже на то, чтобы отодвинуть половицы над тайником. Хелена и Дзюся, по-видимому, все еще играют в свои классики. Я разворачиваю записку и читаю то, что в ней написано. Потом читаю еще раз. И еще.

– Что это? – спрашивает Макс.

– Нас шантажируют. Только и всего, – говорю я, опускаясь на стул.

– Шантажируют?

– Эта женщина пишет, что если я не спрячу ее и двоих ее детей, то через три дня она сдаст нас нацистам.

– Что?! – восклицает Макс, выхватывая у меня записку. – Кто такая пани Бессерманн?

– Я не знаю. Я вообще впервые в жизни…

– Бессерманн? – переспрашивает Суинек. – Мальвина Бессерманн? – Он кружит по маленькой комнате, заполняя ее всю своим большим телом, пока наконец его взгляд не натыкается на старого Хирша, вжавшегося в спинку наполовину собранного дивана.

– Отец, не твоя ли это пассия?

– Ваша пассия? – уточняет Макс.

Шиллингер трясет головой.

Старый Хирш загнан в угол.

«Ваша пассия».

Я думаю, как много вещей только что получили свое объяснение.

– Отправьте меня назад, – говорит старый Хирш. – Мне так стыдно! Я старый идиот!

Мне, однако, не кажется, что ему особенно стыдно, он уже вполне успокоился. Откинувшись на спинку дивана, старик закуривает сигарету. Видно, он вовсе не предполагает, что мы отошлем его обратно.

Я начинаю догадываться, что старый доктор Хирш вовсе не так прост.

Он тычет сигаретой в мою сторону.

– Когда между собой разговаривают мужчины, – заявляет он, – девушкам следует удалиться.

Ого, как славно. Замечательно.

– Вы находитесь в ее доме, – обрывает его Макс; он, кажется, с трудом сдерживается, чтобы не ударить старого Хирша. Мне, однако, заметно, что старик пытается отвлечь присутствующих от реальной проблемы и пустить разговор по другому руслу.

– Отец, – говорит Суинек, – ты осознаешь, что из-за тебя эту девушку арестуют?

– Она не выглядит арестованной.

– Ты должен был нам сказать!

– Что я должен был сказать?

– Что ты нарушил клятву и рассказал Мальвине Бессерманн, где ты собирался спрятаться.

– И кому я должен был об этом рассказать?

– Своему сыну! – стонет Суинек.

– Хирш, – вступает в разговор Шиллингер, и в его голосе звучат властные нотки, – сейчас же прекратите ваши игры. На кону стоят жизни семи человек. Кому еще вы рассказали?

Старый Хирш вздыхает и выпускает изо рта колечко дыма. Без бороды он кажется старше.

– Клянусь, я больше никому не говорил. Только Мальвине ради ее детей. Но я не знаю, кому могла рассказать она.

Любой теперь может узнать, чем я занимаюсь в этом доме. Абсолютно любой.

Я перечитываю записку от Мальвины Бессерманн, незапечатанную записку, которую она прислала вместе со случайными людьми с улицы. Я пошлю ей ответ с уведомлением, что ее записка получена, и у меня останется два дня, чтобы решить, что делать. Если она не услышит от меня подтверждения на третий день, гестапо будет знать обо всех нас. Поименно.

Ужасно требовать таким образом, чтобы кто-нибудь пожертвовал ради тебя своей жизнью. Низко. Эгоистично. Отвратительно. Вся эта ситуация вызывает во мне гнев. И не оставляет сомнений. Мы не выживем. Не все выживут. Я помню, как Изя сказал мне эту фразу в ту последнюю ночь, перед тем как отправиться в лагерь.

И все же, если бы я была на месте этой матери в гетто, если бы потеряла мужа, родителей, братьев и сестер, увезенных на поезде смерти, – а именно это, как объяснил Суинек, случилось с пани Бессерманн, – на что бы я пошла, чтобы вытащить своих детей? Чтобы спасти их от такой же судьбы? Что бы сделала ради Хелены?

Все что угодно. Вот что.

Я бы хитрила и обманывала, вела себя настолько низко и эгоистично, насколько это было бы нужно.

Отрываю клочок от оберточной бумаги, беру карандаш, а закончив писать, складываю записку и выхожу на улицу, делая вид, что иду в уборную. На самом деле жду мальчиков во дворе. Когда они появляются, отдаю им записку и возвращаюсь в дом, где мужчины все еще спорят между собой.

Позднее, когда девочки уже спят у меня в постели, а старый Хирш во искупление своих грехов дежурит возле окна, я прокрадываюсь в кухню за водой мимо укутанных в одеяла фигур, чье мягкое дыхание доносится с пола, и нахожу пиджак старого Хирша, висящий возле окна. Шарю в его карманах до тех пор, пока не натыкаюсь на нарукавную повязку.

Вздрагиваю, когда у меня за спиной раздается шепот Макса:

– Фуся, что ты делаешь?

20. Май 1943

Создается впечатление, что правила, по которым существует гетто, постоянно меняются. Больше. Меньше. Запрет на торговлю и обмен товарами возле ограды, пока мы будем смотреть в сторону. Ходите в любом направлении, но если пойдете в неверном, будете убиты. Эта секция предназначается для работающих, та – для неработающих.

Бывает непросто понять, как обстоят дела в данный момент. Похоже, будто сейчас ворота строго охраняются и проход по мосту запрещен. Но, когда вы попадаете внутрь, никто наверняка не обратит на вас никакого внимания.

Как бы то ни было, я веду себя с максимальной осторожностью: растрепала волосы, вымазала лицо в земле, спрятала сумку. На рукаве настоящая повязка, а не