Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

Прямо с этого часа.

Я могу приступать. Или потеряю работу.

Этот человек явно меня не любит.

Возвращаюсь к своим станкам и снова начинаю быстро двигаться между ними. Мне нельзя останавливаться, иначе не буду успевать заправлять металлические болванки и поддерживать водяной насос в рабочем состоянии. Спустя пару часов я уже с трудом удерживаюсь на ногах и из последних сил пытаюсь сосредоточиться, чтобы мои пальцы не попали в работающий станок. Визжат крутящиеся резцы, ритмично стучат машины.

Дзюся. Дзюся. Дзюся.

Они протолкнут ее сквозь стену в пять. А я не смогу уйти отсюда до шести. Герр Браун прохаживается мимо меня, наблюдая за тем, как я работаю. Может, мне просто надо бросить это.

Но тогда мы умрем с голода.

Герр Браун весь день не спускает с меня глаз. В обеденный перерыв я выхожу на воздух и, стоя на железном мостике, хлопаю себя по щекам, чтобы проснуться. Меня мутит от волнения, я не могу собраться с мыслями от усталости, а на Татарской улице никто не знает, куда я пропала. Янука приносит мне чашку крепкого кофе.

– Это от наладчика, – говорит она, делясь со мной своим бутербродом. К нам присоединяется светловолосый парень, закуривает сигарету. Но даже едкий запах дыма не может заглушить свежий аромат весеннего воздуха.

– Браун тебя терпеть не может, – говорит парень.

– С чего ты взял? – смеется Янука.

Я тру глаза.

– В какое время он теперь уходит с завода? Герр Браун?

– В пять. Как правило, – отвечает Янука.

В пять. Может быть, я тогда успею.

– Вы можете сделать мне одолжение? Разделить между собой остаток моей нормы?

Янука морщит лоб.

– Я записана на прием, – говорю я.

– Ты не можешь перенести его на другой день? – спрашивает Янука.

– Это действительно так важно? – интересуется светловолосый парень, выпуская изо рта колечко дыма.

– Это… – в моем усталом мозгу начинают лихорадочно тесниться мысли, – это в полиции. С немцами. Меня вызвали и… вы знаете, плевать они хотели на мою работу.

– У тебя неприятности? – спрашивает Янука с озабоченным видом.

– Проблема с документами. Это решаемо. Но я не могу его пропустить.

– Ну, не знаю…

– Мы сможем это сделать, – говорит светловолосый парень. – Если уйдет герр Браун. Учетчику будет все равно. Тем более что он знает: ты отработала две смены подряд.

– Правда? – спрашиваю я. – Ты так думаешь?

Он пожимает плечами, и у меня немного отлегает от сердца. Я приканчиваю кофе.

– Спасибо. В долгу не останусь.

– Кстати, меня зовут Любек, – добавляет светловолосый парень. – Это имя, если ты сомневалась.

– Я знаю! – отвечаю я. Хотя, если честно, забыла.

Янука снова смеется. Она всегда смеется. Потом целует Любека в губы и возвращается к своему станку.

Я не знала, что Любек – ее парень.

Он швыряет окурок через перила моста и жестом руки предлагает мне пройти в дверь впереди него. Цвет его волос не золотой, как у офицера Бердецкого, больше напоминает сухую солому. Он улыбается мне, и эта улыбка более дружелюбна, чем хотелось бы.

Я с осторожностью отношусь к улыбкам.

Возвращаюсь к ровному гулу своих станков. Если мне удастся уйти в пять и я побегу, то может быть, сумею оказаться на мосту до того, как туда придет Дзюся.

Но у меня не получается уйти в пять, потому что герр Браун все еще расхаживает по цеху. Даже в четверть шестого он все еще здесь.

Ненавижу его.

Проходит еще двадцать минут, прежде чем он наконец удаляется. Любек сменяет меня возле станков, и я мчусь с такой скоростью, как будто за мной гонятся немецкие овчарки.

Подбегаю к мосту в половине шестого и вижу на нем немецких овчарок. Вместе с эсэсовцами по обеим сторонам моста. Мост теперь охраняется. Подход к гетто перекрыт.

О боже.

Нет. Нет. Нет.

Я стою, прислонившись к фонарному столбу, делая вид, что жду автобус, и наблюдаю за мостом. Спустя десять минут появляется Дзюся Шиллингер. Я вижу ее кудряшки. Они нарядили ее как украинку, и она идет по улице, пиная ногой пустую консервную банку.

Увидев охрану, она на мгновение останавливается, потом подбирает свою жестянку и сворачивает в сторону.

Я жду, от волнения у меня перехватывает дыхание.

Она возвращается.

И снова уходит.

Но ей опять приходится вернуться. На этот раз медленно, нехотя она начинает подниматься по ступенькам, ведущим на мост.

И я ничем не могу ей помочь.

Пиная жестянку, она проходит мимо первого охранника. Мне кажется, что овчарка повернула голову в ее сторону, но охранник неподвижен. Она продолжает гнать жестянку по мосту, пока не подходит ко второму охраннику, и в это время, пуская пары густого дыма, внизу под ней проходит поезд. Когда я снова могу ее видеть, девочка, бросив свою жестянку, спускается по лестнице, вертя головой в разные стороны под шум проходящего поезда. Я подхожу к мосту и иду впереди нее в надежде, что она последует за мной.

Она меня не узнает.

Дзюся бредет в сторону маленького рынка на Рыбной площади, расположенного рядом с железнодорожными путями, а я следую за ней, стараясь, чтобы это было незаметно. Делаю вид, что прицениваюсь к товарам, стараясь при этом не выпускать ее из виду. Но она все время окружена людьми. Вижу женщину, у которой не раз покупала одежду. Потом мимо проходит крестьянка, которая обычно продает мне молоко по хорошей цене. Вижу, как Дзюся дергает кого-то за рукав и о чем-то спрашивает. На нее не обращают внимания. Похоже, она вот-вот заплачет. Но мне не удается встретиться с ней глазами. Не могу привлечь ее внимание.

Осторожно, Дзюся. Осторожно.

Теперь она подходит к костелу на Брамской площади, сюда я часто хожу молиться. Две женщины в повязанных на голову платках, выйдя из собора, поднимаются по лестнице. Дзюся идет к ним навстречу.

Правильно, Дзюся. Так-то лучше.

Вижу, как она останавливает их, и почти слышу, как ее губы выговаривают слово «Татарская». Одна из женщин наклоняется к ней. Она указывает ей в правильную сторону, и я следую за Дзюсей между прилавков и киосков, разбросанных по большой рыночной площади, затем по улице, взбирающейся вверх по холму, и чем выше мы поднимаемся, тем меньше вокруг прохожих. Наконец, улучив момент, когда вокруг никого нет, я ускоряю шаг и прохожу мимо нее.

– Дзюся, – шепчу я ей, – иди за мной.

Слышу тихое всхлипывание.

Солнце опускается ниже, но не настолько, чтобы помешать пани Краевской выглядывать из окна. Одна надежда, что она примет Дзюсю за Хеленину подружку, пришедшую к ней поиграть. Мы