Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

ночи, я одалживаю у пана Шимчака пилу и распиливаю наш стол пополам. От этой работы у меня ноет рука, пол покрыт слоем опилок, но зато мы все еще можем использовать оставшуюся половину стола, прислонив его к стенке, к тому же у нас теперь есть дрова для печки. Тратим их очень экономно. Хелена подмела опилки с пола, и они тоже пошли в дело.

Мы забираемся в постель, я обнимаю сестренку, чтобы та согрелась, и жду, пока она уснет. Теперь можно сосредоточиться на своих мыслях: надо решить, как жить дальше. Как бы мало мы ни ели, продуктов нам хватит не больше чем на два дня, у нас совсем нет денег и осталось полстола. Я не видела Макса и Дануту с тех пор, как они вернулись в гетто; наверняка дела у них еще хуже, чем у нас. Завтра надо снова поискать работу. Или, может быть, наняться к кому-нибудь из соседей стирать белье? Но даже если они согласятся, у меня нет для этого мыла. Можно вернуться на ферму, но нам будет нечем отапливать большой дом, к тому же непонятно, что мы будем там есть. Зимой это невозможно, тем более что из дома вынесли все вещи.

Я глажу Хелену по волосам и перебираю в уме маминых друзей из Бирчи, думая, кто из них мог бы приютить у себя сестру. У мамы был выбор, и она решила оставить ее с Зелинскими, но даже сама мысль о том, чтобы вернуть к ним Хелену, кажется мне предательством. Вместе с тем невозможно допустить, чтобы она голодала. Я кладу голову рядом с ней на подушку.

Если мне не удастся завтра найти работу, придется на что-то решаться.

Я выхожу на поиски с восходом и возвращаюсь домой на закате, но работы нет. И до сих пор нет понимания, «на что придется решаться». Я знаю только, что не справилась со взятой на себя ответственностью за сестру.

Не притрагиваюсь к своей порции еды, решив сохранить ее до завтрашнего дня.

Но внезапно вспоминаю, что сегодня канун Рождества, и отдаю еду Хелене, втайне надеясь, что она не вспомнит, какой сегодня день.

Сегодня по сравнению со вчерашней ночью не так холодно, и мы решаем не сжигать остатки стола. Тем не менее дрожим, не в силах согреться, в животе у меня урчит от голода, и, дождавшись, когда Хелена уснет, я даю волю слезам. Меня сотрясают рыдания. Я оплакиваю всех ушедших. Мальчика, убитого винтовочным прикладом; голубоглазую девочку, которую застрелили на нашей улице; Эрнестину Диамант, которую так никогда и не видела. Плачу о судьбе Макса и Дануты и о Хенеке, скорбь терзает мою душу. Но более всего, если быть честной, плачу от собственного бессилия. Я несчастна, меня терзают голод и отчаяние, и я чувствую себя побежденной. Потому что не умею смиряться с поражением.

Внезапно, хотя слезы еще текут у меня по щекам, успокаиваюсь. Мне становится тепло в холодной комнате, как будто чьи-то руки нежно обняли меня и к моей щеке прижалась щека. Я вспоминаю Изю и тот вечер, когда он сказал мне, что хочет жить. Вспоминаю насмешливое танго и то, как он провожал меня по заснеженным улицам до Марысиного дома. Как мы смеялись, стараясь выбраться на лестничную площадку, не разбудив Розу и Регину, а потом крадучись поднимались на чердак, стараясь, чтобы нас не услышала пани Полер, держа в руках…

Я открываю глаза. Сажусь в кровати. Я, наверное, спала. Мне снился сон. Но это был сон о том, что когда-то было реальностью. Выскальзываю из постели, матрасные пружины стонут, протестуя, но Хелена даже не пошевельнулась. Укутываю ее одеялом, опускаю ноги в холодные туфли – пальто и так уже на мне – и ощупью нахожу на высокой каминной полке ключ от чердака. Пустая квартира встречает меня гулкой тишиной. Я на цыпочках покидаю спальню и бесшумно закрываю за собой входную дверь.

Как и прежде, мне важно, чтобы соседи ничего не слышали.

Лестница, ведущая на чердак, погружена в чернильную тьму, но я по памяти знаю, куда наступать, чтобы не заскрипели деревянные ступени. Отпираю чердачную дверь. Лунный свет, проникая через окошко в противоположном конце чердака, серебрит бельевые веревки и отбрасывает на пыльный пол причудливые, похожие на привидения тени. Крыша с той стороны, где расположена кирпичная дымовая труба, срезана под острым углом, и я встаю на колени у закрылков, там, где стропила соединяются с полом.

Сколько месяцев прошло с тех пор, как мы так же стояли здесь на коленях вместе с Изей. Мы тогда провели здесь так много времени целуясь, вместо того чтобы выполнить то, зачем нас сюда послали, и, когда наконец вернулись, пани Диамант устроила нам выволочку. Думаю, она обо всем догадалась. Но мы тогда сделали то, о чем она нас просила.

– Никому не пришло бы в голову заглянуть сюда, – сказал в тот день Изя, жарко дыша мне в ухо, – даже тебе…

Снаружи отверстие совершенно незаметно, оно прячется в тени. Закрылки уходят далеко в глубину, и если лечь на живот и проползти до конца…

Стиснув зубы, я просовываю руку в дыру, на лбу у меня выступает холодный пот. Когда-то, когда я была юной и наивной девчонкой, сыновья Диамантов любили пугать меня страшными историями о мертвецах, которых прятал в закрылках предыдущий хозяин.

Сейчас я, конечно, не боюсь наткнуться на труп, а вот схватиться за мышь вполне возможно. Или даже за крысу, которая запросто может укусить. Или, по крайней мере, бегает там шурша. Однако, когда моя рука дотрагивается до чего-то мехового, оно не двигается и кажется холодным. Я вытаскиваю его на свет.

Это лисья шапка пана Диаманта. А еще меховые воротник и муфта пани Диамант. И меховая подкладка от куртки. И палантин. Целая куча меховых вещей, о которых я совершенно забыла. До тех пор пока они мне не приснились.

Или пока мне не явился Изя и не напомнил о том, что я должна выжить.

Утром Хелена просыпается, укутанная в меха, ей тепло и уютно, и она смеется от счастья. Ей не хочется вылезать из постели, и она нежится в тепле, пока я рассказываю ей о своих дальнейших планах.

У меня есть родственник, самый настоящий. В Лежайске. Не сказать, что мы очень близки, однако, скорее всего, можно остановиться у него на одну ночь, чтобы провернуть там сделку. Он живет в пятидесяти километрах отсюда, это достаточно далеко, так что наверняка