Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

– Ты встретила Эмильку, когда поднималась по лестнице?

– Нет. А что случилось? – Внутри у меня все сжимается. – Она заходила сюда?

– Она стучалась в дверь, но я сказала, что ты не можешь выйти. Она спросила, почему, и я ответила, что ты заболела, но она все равно хотела войти, чтобы спросить, как тебе помочь, но я сказала, что нельзя, потому что ты заразная.

Хелена произносит свою речь на одном дыхании. Я бы предпочла, чтобы она просто сказала, что меня нет дома и я приду позже, но ведь Эмилька все равно могла бы захотеть войти. С соседкой у нас будет проблема до тех пор, пока мы не сможем…

Как бы то ни было, я буду делать что должно, у меня нет другого выхода.

Я смотрю на Хелену, ожидающую моей реакции, и целую ее в голову.

– Я притворюсь, что больна.

Все-таки она очень умная малышка.

Войдя в спальню, я вижу сидящего в кровати Макса. Рядом стоит пустая чашка, значит, Хелена напоила его чаем. Вид у Макса ужасный, но, слава Богу, температура у него, кажется, снизилась.

– Фуся, – говорит он, опустив глаза, – мне придется попросить тебя об одолжении.

Я выкладываю на стол свертки и пакеты. Если мы будем экономить и ограничимся двумя небольшими порциями в день, нам хватит еды на три дня. Понятия не имею, что нам делать после этого. Если, конечно, нас не убьют раньше.

Интересно, о чем еще хочет попросить меня Макс?

– Мой брат, – начинает он, – Хенек… Он не знает…

Последний его брат, оставшийся в живых. И Хенеку неизвестно, что стало с его семьей.

– Не знаю, что он сможет предпринять, – говорит Макс, – но он ни в коем случае не должен возвращаться в гетто. Он должен использовать любую возможность для спасения. Он не знает… как это было. Его не было на месте, когда увозили наших родителей. Как я могу ему об этом написать?

Конечно, он не может. Немцы обязательно прочтут письмо, и страшно представить, что они после этого сделают с Хенеком. Я вздыхаю.

– Схожу туда сегодня, – говорю я. – В любом случае считается, что я болею.

Ферма, на которой работают евреи из перемышльского гетто, раньше принадлежала еврею. Немцы конфисковали ее в пользу Фатерлянда. Производство находится в одиннадцати километрах от города. Ведущая туда дорога проходит мимо замка, его башенки и барельефы напоминают иллюстрацию к волшебной сказке. Мои сестры любили устраивать здесь пикники, но сейчас воспоминания о тех днях поблекли, как выцветшая на солнце фотография. Сегодня небо застилают низкие серые облака, дует ледяной ветер, и мне трудно припомнить день, когда надо мной не довлел бы страх смерти.

Я оставила Хелену одну со спрятанным в квартире евреем – хуже не придумаешь.

Ускоряю шаг. Передо мной расстилается совершенно плоский открытый ландшафт, вокруг не видно ни одного холмика, за которым можно было бы укрыться, и, когда вдали появляются возвышающиеся над убранными полями крыши амбаров, оказывается, что расстояние до них гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Задыхаясь от быстрой ходьбы, я наконец подхожу к охраннику.

Это поляк, он курит, прислонив ружье к воротам фермы; его нос покраснел от холода, поднятый воротник натянут по самые уши. Скорее всего, где-нибудь рядом с ним прячется бутылка водки. Я прошу у него позволения повидаться с Хенеком, и он, как кажется, не против, ему это просто неинтересно. Он не очень-то и следит за заключенными, им отсюда все равно никуда не деться.

Я разыскиваю Хенека и Дануту в части амбара, застроенной ярусами деревянных нар, сбоку к ним приставлены лестницы. Некоторые узники лежат на них, другие теснятся вокруг костра, наполняющего амбар дымом, но не дающего особого тепла. Пахнет коровником.

Вскочив на ноги, Хенек бросается ко мне и целует в обе щеки – удивительный для него жест. Данута жмет мне руку. В амбаре холодно и грязно, они оба очень худые, но их худоба не такая, как у людей в гетто. И взгляд у них не такой, как у обитателей гетто. Выражение лица другое.

В нем нет страха.

Хенек усаживает меня на полено возле двери, и я рассказываю ему то, ради чего пришла сюда. Что Хаима больше нет и что Макс изранен, но жив и прячется у меня. Хенек хмурится и потирает голову ладонью. В точности как это делает Макс. Я раньше никогда этого не замечала.

– Но мы ведь не знаем наверняка, что Хаим погиб, не правда ли? – говорит он. – Макс этого не видел…

– Он не стал прыгать, Хенек. Он остался в поезде.

– Я как раз это и имею в виду, – отвечает он. – Так же как Mame и Tate.

– Что теперь будет делать Макс? – вмешивается в разговор Данута.

– Мы пока не знаем, но… – Я придвигаюсь к ним вплотную. Охранников поблизости не видно, но люди рядом с нами явно прислушиваются к нашему разговору, и, кто знает, вдруг один из них решит, что, выдав нас немцам, он сможет заработать дополнительный паек или еще какие-нибудь поблажки.

– Он просил передать, чтобы вы не возвращались в гетто. Чтобы вы использовали для этого все возможности. И, – я обвожу взглядом амбар, – отсюда довольно просто убежать. Мне кажется, вы могли бы…

– Убежать отсюда? – переспрашивает Хенек. – Не думаю, что все так плохо. Макс преувеличивает. Худшее, скорее всего, позади.

Я смотрю на него в недоумении.

– Хенек, в гетто вас убьют. Макс говорит, что они хотят убить всех евреев, до последнего…

– И что же он хочет, чтобы мы сделали? Чтобы мы спрятались в лесу и умерли там от голода? Здесь у нас, по крайней мере, есть еда и крыша над головой, а в гетто уже почти никого не осталось. Возможно, нам даже удастся занять там отдельную квартиру.

Я застыла, сидя на чурбаке, потеряв от изумления дар речи. Как Хенек может говорить такое после того, что сейчас услышал от меня? После того, что случилось с его родителями, двумя его братьями и, скорее всего, с его сестрой.

Данута берет меня за руку.

– Спасибо, что пришла, Фуся. Пойдем, я провожу тебя до ворот.

Когда мы выходим из сарая и оказываемся на некотором расстоянии от двери, она поворачивается ко мне.

– Не сердись. Он просто делает вид… Только так он может… – Она кусает губы. – Он не видел, как увозили его родителей… А насчет того, что видел, убеждает себя, что ничего особенного не происходит. Так ему легче.

Я не могу это