Дневник лейтенанта Пехорского - Александр Моисеевич Рапопорт

Потом было много чего — и недоверие, и явное нежелание партизан брать нас в отряд, и оперативники СМЕРШа… Но мы прошли через это тоже. Я ставил себе в заслугу, что привел, возвратил в армию, не считая себя, семь вооруженных бойцов. К огромному моему сожалению, без потери не обошлось. Уже в лесу заболел Боря Цыбульский, он, шахтер, всем нам казался здоровяком, но на второй день пути у него началось что-то вроде простудного заболевания. Его била дрожь, мы видели, что держится он из последних сил, и помогали, чем могли. Я поручил одному из бойцов все время быть рядом с Борисом. Перейдя Буг, мы вошли в деревню, где, с разрешения молодой хозяйки, остановились в амбаре, а заболевшего попросили взять в хату. Гонец, племянник этой женщины, отправился в лес сообщить о нас партизанам. Когда из отряда за нами пришли, решено было, что Борис до выздоровления остается у хозяйки, она бралась его вылечить. Недели через две, когда я воевал уже в отряде им. Щорса, до нас дошла скорбная весть: Борис умер от воспаления легких. День, когда я узнал об этом, стал для меня самым черным днем после ухода из Собибура.　

А до этого я потерял Семена Лайтмана, умного верного, надежного друга, с которым часами обсуждал, буквально, обдумывал вслух детали будущего восстания. Как я упоминал, на пути к центральным воротам мы расстались, потом (знаю с чужих слов) он получил ранение в ногу, возможно, это помешало ему разыскать нашу группу. Он, убежденный коммунист, хотел уйти на территорию СССР, а не оставаться в Польше. Ранение нарушило его планы. Добрался ли он до Хелма? Жив ли сейчас? Там, где здоровому трудно выжить, у раненого еще меньше шансов…

И еще одна потеря, о которой не могу забыть. Я потерял Люси. Она ведь доверилась мне полностью. Несмотря на ответственность за операцию, я должен был вывести Люси из лагеря невредимой. И потом уже присоединить к группе Галлахера, идущей в Хелм. Сделать этого я не смог. Я не был с ней откровенен: рассказал о своей дочери, но не упомянул, что разведен, и что мой брак был недолгим. Я не хотел, чтобы у Люси возникли иллюзии. Влюбленная девушка к ним склонна. То, что никакого совместного будущего у нас быть не может, ясно мне было в Собибуре, и еще понятнее стало сейчас. Ну куда я мог ее привести? И кем бы она была в глазах оперативников СМЕРШа? Иностранной шпионкой, подругой побывавшего в плену штрафника… С такими женщинами не церемонятся.　

Нет, уж лучше так, как случилось. Никто из спрошенных мной беглецов Люси не видел. Но, черт возьми, ведь в мужской одежде её трудно было узнать! И мне никто не запретит думать, что ей повезло уйти из лагеря невредимой, что, она жива, здорова, скрывается в Польше и что теплая одежда, полученная с моей помощью, ей помогла.

В части, где ты всегда на людях, все время чем-то занят, такие мысли не лезут в голову. Но стоило оказаться в машине наедине с молчаливым шофером, как они взяли меня в оборот. Однако тем утром у меня была полная уверенность, что главные испытания позади, и в Москве, куда ехал впервые, я сумею выполнить свою задачу. Адрес, продиктованный Агеевым, лежал в нагрудном кармане моей гимнастерки.

Мы ехали по Волоколамскому шоссе. Зимой 41-42-го года здесь были остановлены и нашли свою смерть танковые колонны вермахта. Через два года следы боев еще свежи, поля усеяны противотанковыми «ежами», у обочин лежат искореженные орудия, слева и справа от дороги видны присыпанные снежком изуродованные немецкие танки. Когда подъехали к Красногорску, шофер нарушил молчание: «Здесь несколько лагерей пленных. Немцы, румыны, даже итальянцы есть».　

— Из Сталинграда?　

— Не только.　

— И сколько их?　

— Говорят, тысяч пятьдесят.　

— Работают?　

— Да, на стройках.　

— Разбомбили, теперь отстраивают… Мимо лагеря проедем? Мертвых немцев видел, теперь пленных хочу увидеть…　

— Эка невидаль, — усмехнулся шофер. — Говорю тебе, их здесь ты-ся-чи. Со всех фронтов собрали. Да вот они, легки на помине.　

Навстречу нам шла колонна примерно в сотню человек. Пленные, все в черных ватниках, в зимних шапках, подвязанных под подбородком, двигались в три шеренги, в ногу, можно сказать, сохраняя боевой порядок, ни дать, ни взять, пехотная рота на марше. Вот только конвой из автоматчиков и две сторожевые собаки по бокам нарушали эту бодрую картину.　

— Сбавь скорость.　

Машина медленно шла в объезд колонны, а я смотрел на пленных солдат, шедших мимо нас. Сплошь изможденные, небритые лица, ни одно из них не напомнило мне гладкие сытые физиономии эсэсовцев из собибуровской администрации. Тем не менее я — не скрою — чувствовал удовлетворение от того, что теперь немцы, под конвоем, а я — с офицерскими погонами и в кабине машины. Так и должно быть! Это они на нас напали, а не наоборот. Да, они не имеют отношения к лагерям смерти. Да, они не принимали никаких решений. Но они — захватчики, и война началась их руками, и все то зло, которое случилось потом: и лагеря, и массовые расстрелы, и публичные казни через повешение — стало возможным после их успешного на первых порах нападения.　

До Москвы оказалось ближе, чем я думал. Миновав мост через реку и КПП вскоре после него, мы быстро оказались в городской черте. В отличие от Красногорска, застройка стала плотнее, гражданские люди — женщины и подростки — появились на разоренных улицах. Следы бомбежек и пожаров видны по обеим сторонам шоссе. В начале войны Москву часто бомбили, но в центр города из-за нескольких линий ПВО самолетам прорваться было трудно. Счетверенные зенитные установки стоят и сейчас, чуть ли не каждый второй артрасчет — девушки в военной форме. Чтобы не рисковать, не попасть под огонь зениток, асы люфтваффе часто сбрасывали весь груз на окраинах города и возвращались «с чувством выполненного долга». Северо-западное предместье Москвы, насколько могу судить, серьезно пострадало, разрушен (в разной степени) каждый третий дом, но и в этих руинах теплится жизнь.　

Перед площадью Белорусского вокзала в метре от земли над шоссе важно плыло глубоководное чудовище. Длинное, толстое, покрытое темной лоснящейся кожей, похожее на гигантских размеров кита, или кашалота, как я его себе представляю. Чудовище было ведомо за стропы девушками, шедшими по бокам слева и справа. Странно видеть гиганта, усмиренного девчонками и послушного им, а может, для гигантов