Дневник лейтенанта Пехорского - Александр Моисеевич Рапопорт

Она подошла и развернула сверток. В руках у неё была белая мужская сорочка.　

— Надень, — приказала она. — Это рубашка моего отца, единственная вещь, которая от него осталась. Я хочу, чтобы ты надел. Она принесет нам удачу.　

Я удивленно смотрел на нее.　

— Я одно поняла: мужчины должны во всем слушаться женщин, — заявила Люси, — тогда не будет войн. Надевай.　

Откуда что взялось: она в два раза моложе меня, а ведет себя, как взрослая женщина…　

Люси подошла еще ближе, расстегнула пуговицы моей гимнастерки и сказала: «Подними руки». И потянув вверх, стащила ее с меня.　

В мастерской наступила абсолютная тишина. Столяры, не выпуская инструментов, уставились на нас.　

Люси провела ладонью по моему плечу. Прикосновение ее прохладных пальцев было приятным.　

— Я никогда ещё не дотрагивалась до мужчины.　

После этого она помогла мне надеть рубашку.　

— Я застегну тебе пуговицы.　

Закончив с пуговицами, она поцеловала меня в лоб и сказала: «Теперь я за тебя спокойна. До встречи».　

Все это происходило в присутствии восьмерых, включая Розенфельда, зрителей, и мне казалось, что я читаю их мысли: они не осуждали нас. Даже на войне, даже и в концентрационном лагере в двух шагах от смерти желания не исчезают. Наоборот, близость смерти обостряет тягу мужчин и женщин друг к другу.　

Поверх рубашки я натянул свою гимнастерку. Как будто надел чистое белье перед боем. Есть такой солдатский обычай.　

Она подошла к двери, но прежде чем уйти, обернулась и помахала рукой. Сейчас, записывая эти строки, я вижу, как стоит она в своем сером, несколько раз перешитом платье с обновленным воротничком и улыбается мне, а дверной проем — рамка этого снимка. В тот момент я не знал того, что знаю теперь: мы виделись в последний раз.　

16.40. До сигнала на общее построение — 20 минут. В гараже еще остаются два эсэсовца, и по-прежнему непонятно, где же Френцель. Посыльные, курсировавшие по лагерю, ничего не смогли о нем узнать. Неужели у него было предчувствие, из-за которого он днем ушел из сектора? Карл Френцель не казался мне ни самым умным, ни самым опасным из немцев, я воспринимал его, как заплывшего жиром толстокожего самодовольного тупицу, ни на какие предчувствия не способного. Но внешность обманчива: вот уже десять его дружков убиты, а он где-то скрывается. Выходит, не такой уж он тупица, каким прикидывался…　

Я велел Розенфельду, зайти к Лайтману, который должен сделать две вещи. Первая: в гараж срочно нужно направить группу, старшим — Бориса Цыбульского, с ними еще двоих-троих, кто вооружен, но по возможности обойтись холодным оружием, «не шуметь» раньше времени; помимо ликвидации эсэсовцев нужно на случай погони вывести из строя все машины. Второе: Сойфер пусть бежит к Галлахеру с известием, что пора выводить людей на построение.　

16.45.Вместе с Розенфельдом пришел Лайтман, и мы коротко обсудили ситуацию. В гараж Семен только что направил двоих военнопленных во главе с Борисом, у каждого — трофейный револьвер (в окно я видел, как они вышли по направлению к гаражу, как сразу после них к сектору-2 побежал мальчик-посыльный).　

Главный вопрос, который меня мучил: где вооруженный автоматом Френцель? Как выясняется, он способен на многое… Я предложил сразу после возвращения людей из гаража направить одного посыльного к нему на квартиру, а другого — в административный корпус сектора-1, где у Френцеля комната «для работы». Следом за посыльным в здание должны войти два вооруженных бойца и открыть огонь в коридоре, как только эсэсовец выйдет.　

Но Лайтман категорически возражал.　

Он говорил, что Френцеля не минует наказание, рано или поздно получит свое, а мы лишь потеряем из-за него время, что все труднее сдерживать в столярке-1 людей, им не терпится начать штурм ворот, и что капо Бжецкий хочет подать сигнал к построению раньше времени.　

— Раньше нельзя, — сказал я, мы ждем колонну из второго сектора. И еще: как же быть с теми, кто в Норд-лагере? Туда утром увели не менее пятидесяти человек, их до сих пор нет.　

Семен ответил, что, по сведениям Сойфера, у бригады в Норд-лагере сегодня много работы и к 17.00 она не вернётся, что людей конвоируют четверо немцев с автоматами, и, возможно, пятым — Френцель. Опасно их дожидаться, начинать прорыв нужно сейчас, когда в лагере немцев нет, а вахманы рассредоточены по периметру лагеря и лишены командира. Иначе все пропало.　

— Их там в Норд-лагере пятьдесят, а нас здесь в двух секторах — пятьсот. Пятьсот не должны погибать из-за пятидесяти, — горячился Лайтман, и таким я видел его впервые. — Но этих пятьдесят мы не спасем, если с ними автоматчики, а у нас автоматов нет. Как ты этого не понимаешь? Кто из нас боевой офицер: я или ты?! Если не ошибаюсь, русская пословица говорит: семь одного не ждут. Тем более, десять — одного. Предоставь их своей судьбе.　

Я вынужден был согласиться.　

Расстояние между гаражом и столяркой-1 — порядка 100 метров. Ликвидация двух эсэсовцев в гараже, поломка двигателей и возвращение в мастерскую заняли у тройки Цыбульского менее десяти минут. (Позже я узнал, что в гараже были убиты Андрес Брее и Вальтер Риба, трупы прятать не имело смысла — следы крови в любом случае оставались, там их, в отличие от мастерских, нечем было скрыть)　

Двое военнопленных, входивших в группы Вайцена и Литвиновского, возвратились в мужской барак с винтовками, похищенными ювелиром Шломо из казармы вахманов, третью винтовку он взял себе. Все это произошло в промежутке между 16.40 и 16.50.　

16.50. Вот посыльный из сектора-2 вбежал в столярную мастерскую. Это означает, что Лайтман получил известие: колонна из сектора-2, ведомая Леоном Галлахером и капо Чечиком, уже покинула склад и будет у нас с минуты на минуту. Лайтман только этого и ждал. Не прошло и полминуты после Сойфера, как Бжецкий вышел на аппельплац и что есть силы дунул в огромный свисток, всегда болтавшийся у него на шее. Держался Збигнев уверенно, лицо чуть покраснело, будто раздобыл где-то шнапса и выпил для храбрости. Из бараков, из мастерских и подсобных строений начали выходить люди. Более пятисот заключенных лагеря уничтожения Собибур, оставив работы, спешили на построение. О том, что это лагерное построение будет последним, знали не более тридцати человек.　

Семеро столяров, переговариваясь на смеси польского и идиша, поспешили к выходу, а мы с Розенфельдом задержались у окна.　

Площадь быстро заполнялась. Первыми на неё