Бородинское поле - Иван Михайлович Шевцов

Шевардинского редута, до опушки – чистое поле. По нему пойдут фашистские танки и пехота, и здесь, на этом километре открытого поля, они найдут себе могилу от шквального огня артиллеристов. И словно угадав мысли командира полка, Гоголев сказал с плохо скрытой горечью, глядя несколько левее, где от железной дороги кустарник приближался к редуту на расстояние каких-нибудь ста пятидесяти – двухсот метров:

– Они пойдут здесь, отсюда.

Глеб не ответил, только мельком взглянул влево, в сторону железной дороги, и подумал про себя: да, конечно, левый фланг наиболее опасен – там проходят магистральное шоссе и железная дорога, а фашисты предпочитают держаться дорог, тем более что после недавних дождей да вчерашнего снега по бездорожью не очень-то разбежишься на колесных машинах. Гоголев посмотрел на молчаливых бойцов и командиров, внимательно наблюдавших за командиром и комиссаром полка, и сказал с какой-то ярой убежденностью, как бы продолжая начатое:

– Они пойдут, но не пройдут. Здесь мы их остановим, на Бородинском поле. Отсюда мы не уйдем: умрем или победим. – Мягкое выразительное лицо его сделалось суровым.

Наступила торжественная тишина, не то царящее безмолвие, которое кажется извечным, навсегда установившимся, а именно торжественное сосредоточие, ожидание чего-то еще. Тогда Глеб сказал, как бы продолжая мысль комиссара:

– Мы будем драться, не думая о смерти, как дрались наши предки – солдаты Кутузова.

– Лучше, отважней, в десять раз яростней, потому что мы – советские воины, защитники первого в мире государства рабочих и крестьян, – добавил Гоголев. – На нас с надеждой смотрит весь мир, все человечество. Нам нельзя не победить. Нельзя! Иначе – конец всему. Гибель цивилизации. Иначе – рабство… Рабство для всех.

Гоголев возбуждался, бледное лицо его порозовело. А на возвышенность редута поднимались все новые бойцы. Один сержант из тех старослужащих, которые прослужили в армии без малого шесть лет – увольнению в запас помешали освобождение западных земель Украины и Белоруссии, затем война с белофиннами, – неожиданно сказал, как бы про себя, но достаточно громко в натянутой тишине:

– Когда со станции сюда шли, видели памятник у дороги лейб-гвардии Литовскому полку и надпись на нем: «Славным предкам, сражавшимся на сем месте 26 августа 1812 года». А недалеко другой памятник, и тоже надпись: «Павшим предкам гвардии Литовского полка. 1812–1912». Выходит, потомки славным предкам только через сто лет памятник поставили.

– Ну и что? – спросил его рядом стоящий старшина.

– А ничего, – ответил сержант. – Я вот думаю: поставят ли нам благодарные потомки памятник со звездой?

– Не горюй, Федоткин, заслужишь – персональный поставят тебе, – весело ответил старшина, и эта безобидная шутка как-то сразу разрядила натянутость обстановки.

А когда возвращались на КП, решили, что сегодня днем оба, командир и комиссар, проведут в батареях беседы о нашествии Наполеона на Россию и о Бородинском сражении 1812 года.

Утро тринадцатого октября выдалось тоже ясным, солнечным и тихим, но легкий морозец посеребрил траву, разбросал по лужам тонкие стекляшки льда, отпаял на ветках желтый лист, и еще до появления ветерка начался медленный, тихий листопад. Березы, осины и клены сбрасывали свой прощальный наряд не спеша, с тихой грустью, все еще не веря в скорый приход зимы, которая между тем уже стучалась в северные ворота Московии.

Вчера после бесед в батареях о Бородино, после проверки готовности полка к бою, после осмотра местности перед передним краем обороны полка, словом, после всех первостепенных и наиважнейших дел Глеб Макаров выбрал часок для себя, для личного, или, как он сам себе объяснял, для души. Оседлав свою серую в яблоках лошадь, в сопровождении ординарца, он решил проехать по Бородинскому полю. Шла третья неделя, как он ушел формировать артиллерийский полк, и с тех пор даже ни разу не позвонил в Москву, не справился о жене и дочери. А вдруг… Иногда в нем пробуждалась надежда, что они живы, они найдутся. Вспыхивала и тут же гасла, как спичка на ветру. Звонить в Москву он мог только Варе – в квартире родителей не было телефона, – но Варю не застанешь дома, она на трудфронте, где-то здесь, на Бородинском поле. Он подъезжал то к одной, то к другой группе работающих женщин, всматривался в лица в надежде встретить сестру и узнать, нет ли вестей о жене и дочурке.

Вари не было.

Ночь на тринадцатое прошла спокойно. На западе, в районе Гжатска, эхом гремела канонада. Там шли бои.

Утром Макаров и Гоголев сделали еще одну попытку связаться с командованием. На Бородинском поле было оживленнее вчерашнего. Кроме рабочих, занятых на строительстве оборонительных сооружений, появились пехотинцы, артиллеристы, связисты, минеры – занимали окопы и блиндажи.

Макаров и Гоголев ехали по разбитой дороге, запорошенной медными пятаками свежеопавших листьев и окаймленной старыми, раскудрявыми березами, совсем не похожими на своих младших сестер, дочерей и внучек, стройных и гладкостволых, обитающих в густых рощах. Эти пышные, косматые, с растрепанными золотыми кудрями, в большинстве почему-то двустволые, одетые в узловатую, грубую бересту. Ехали в надежде найти штаб пятой армии и представиться начальству. Ехали рядышком, стремя в стремя; сзади на почтительной дистанции покачивались в седлах их ординарцы – худенький белобрысый трусоватый Чумаев и бесшабашный увалень Акулов. Молчали. Гоголев знал, что Макарова беспокоит судьба жены и дочери. И он всегда старался отвлечь командира от тягостных дум. Макаров понимал его. Он искренне уважал своего комиссара, который отличался благородством и внутренней чистотой.

– Вон в том доме, – сказал Гоголев, кивнув на белое здание, ярко выделявшееся на фоне красной громады монастыря, – Лев Толстой писал «Войну и мир».

– А там, на флешах, был смертельно ранен Багратион, – сообщил Глеб, щурясь от встречных лучей, осветивших его спокойный чистый лоб. Он сделал значительную паузу, потом неожиданно и серьезно: – Послушай, Александр Владимирович, вот ты вчера сказал, что отсюда мы не уйдем, с Бородинского поля. Я с тобой согласен – уходить нам нельзя, будем стоять насмерть. А если они, фашисты, пройдут по нашим трупам? Что тогда?..

– Тогда? – Тонкое лицо Гоголева, освещенное солнцем, озарилось, и Макаров заметил необычайный блеск его глаз. – Тогда фашистов остановят те, кто там, за нами, ближе к Москве, у Можайска, за Можайском. Но остановят. Вся страна, весь народ на ногах – вон посмотри.

Гоголев кивнул на группу женщин, роющих блиндаж недалеко от дороги. Глебу показалось, что среди них Варя, и он направил туда лошадь, подъехали, поздоровались. Нет, он обознался, то была не Варя. На всякий случай спросил:

– Откуда вы?

– Москвичи, – ответила молодая, бойкая.

– А конкретно какая организация? Или учреждение.

– Разные тут: «Трехгорка», «Серп и Молот», артисты. А