Герои Русской весны. Личные встречи - Александр Валерьевич Сладков

вот сейчас как раз идет период ломки. Когда и они, и мы начинаем по-другому относиться к ситуации. То есть из противников, которые сидят за шахматной доской, мы превращаемся во врагов. Ну а это, в принципе, та цель, которая была поставлена националистами. Стравить нас между собой и сделать нас лютыми врагами. Вся эта информационная борьба, вся эта пропагандистская кампания, которая развернута на Украине, как раз и преследует эту цель. Довершают это все эти военные операции.

– А что означает эта ломка, на рубеже которой вы сейчас находитесь?

– Просто перевариваем остатки прежних отношений с Украиной. Мы не хотим, но мы вынуждены это делать. Мы не хотим причинять вреда нашим гражданам, которые на сегодняшний день продолжают находиться где-то здесь, в черте города. И естественно, боевые действия повлекут за собой и какие-то психологические травмы, и моральный дискомфорт в любом случае, ну и, соответственно, возможные потери. Но у нас не остается другого выхода.

– А вот какие вы можете назвать явные признаки до переломного периода, может быть, один или два признака на каждой стороне и после переломного, когда слом пройдет?

– Пожалуйста, наши сомнительные операции в отношении аэропорта, например, когда мы исключительно из соображений, щадящих противника, не предпринимали никаких обстрелов, артподготовки и прочего в отношении той группы, которая дислоцировалась в аэропорту. Просто использовали оперативные возможности для того, чтобы накопиться на преобладающей высоте, взять под контроль посадочную полосу, подступы к месту дислокации наших, скажем так, оппонентов. Взять под контроль перроны и заявить о себе, что мы контролируем аэропорт. И это поставило Украину настолько в тупиковое положение, и они впервые в этой ситуации применили авиацию. Впервые за все время ведения военного конфликта. Мы были первыми, кто открыл эту страницу, к сожалению. Все последующие события, те потери, которые мы понесли, стали следствием того, что мы даже предположить не могли, что с таким цинизмом огромным будут по нам бить. Мы вели переговоры с военными и с представителями «Правого сектора», которые находятся в армии как комиссары. И предупредили их в одностороннем порядке, что мы не планируем применять в отношении их никаких действий ограниченного характера. Единственное, что попросили, – это снизить свою активность. Находитесь там, мы находимся здесь. Наша основная задача была просто парализовать работу аэропорта, потому что мы устали постоянно выезжать при информации о посадке каких-либо военных бортов и блокировать выезды. Мы решили «одним махом семерых побивахом». Плюс вторая операция, которую мы провели на Мариновке, которая оставила определенный след, мы не хотели и не предполагали нанесение какого-то серьезного людского ущерба в отношении той группы украинских военных, которая там дислоцирована. Мы даже, знаете, вот с открытыми ладонями вроде как шли. Это, конечно, наша ошибка. Прежде всего моя ошибка как командира, который вопросы гуманности поставил впереди вопросов сбережения личного состава. В итоге мы понесли там потери – два человека убитыми. Ну, те раненые товарищи, которые получили там ранения, ну, они уже почти все встали в строй. То есть это вот одна сторона, когда мы жили еще вот этой тенденцией. И другая сторона, когда вышедшие вчера из Славянска люди, я их собрал и начал задавать вопросы по… скажем так, особенностям их выхода, по обстоятельствам, которые сопровождали этот выход. Мне нужно было, как командиру, понимать все, что с этим было связано. И я, естественно, случайно в разговоре употребил выражение о том, что, дескать, нужно как бы относиться щадяще к украинской армии. И я увидел такую реакцию, которую я не ожидал увидеть. И они имели на это право. Потому что мы, да, мы участвуем в боестолкновениях, наши подразделения постоянно в ротационном режиме участвуют, а они там без ротаций. У них там каждый день была война. И соответственно, то, что у них накопилось, оно вылилось во фразу: «Нет, какая жалость, какое сочувствие?!» То есть это уже все, это уже наступление перелома определенного. То есть определенный рубеж пройден. Естественно, никто не отменяет правил ведения войны. Мы все равно, несмотря ни на что, пытаемся вести войну цивилизованными методами. Как-то, например, если мы задержали наводчика, который наводил на нас авиацию, которая нас обрабатывала основательно, но это офицер украинской армии, это офицер, который выполнял свой приказ. Мы ему обеспечили вполне нормальное содержание здесь. Он поел халявной колбасы, извините за шутку, каламбур. И на следующий день мы через посредника состыковались с командиром его части и передали офицера обратно в часть. Понятно, что я могу предполагать, что этот человек будет опять в бою, опять выполнять свои задачи. Но тем не менее мы пытаемся придерживаться каких-нибудь более-менее нормальных, я не скажу там человеческих, но хотя бы каких-то более-менее цивилизованных норм ведения войны. Для того, чтобы именно они не скатились к тому, что мы могли наблюдать в Чечне, например. Это не нужно. Это гражданская война, но и гражданская война может иметь определенные рамки. Мы пытаемся за них не выходить.

– Ну, в Чечне тоже вначале летчиков нам передавали, мы отдавали пленных, но потом жестокость взяла верх, к сожалению.

– Ну, вот, например, последний эпизод. Мы подбили в районе Саур-Могилы, которую мы удерживаем, три единицы боевой техники как бы наших оппонентов, повторю это слово. Просто язык не поворачивается называть их врагами, да, условно говоря, пока еще не поворачивается. Первое, что мы начали делать, – это искать командира этой части, который руководил операцией, для того чтобы выяснить, сумели ли они эвакуировать личный состав и экипаж этой подбитой «Ноны». Если они не сумели, мы прекратили бы огонь, предоставили бы им возможность эвакуировать экипаж. Это единогласное решение личного состава. Будем стараться, насколько возможно, придерживаться таких правил. Жестокость сама придет, и никто не проконтролирует. Пока есть возможность, будем контролировать. Но объективно мы очень ждем националистов, очень ждем «Правый сектор». Может быть, тогда вот эта жестокость, она как раз таки и возымеет свою силу.

– Иностранные добровольцы большую играют роль в вашем движении? Сербы, может быть, еще кто-то?

– Нет, сербов здесь нет, ну, по крайней мере, в нашей бригаде. Из всех иностранцев есть россияне и южно-осетины. Ну, поскольку Южная Осетия еще не присоединилась, то будем считать это иностранным государством. Ну, это все формально, сами понимаете. Но это исключительно добровольцы на самом деле. Я наблюдал реакцию публики, когда один из корреспондентов, по-моему, Sandy Times, Марк, комментировал то, что он увидел на Мариновке. При просмотре киевского телешоу, я наблюдал реакцию публики, которая у Савика Шустера сидела в зале. Они настолько