Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

«Не военная казарма, а дом отдыха в Сочи», — обескураженно подумал командир отряда. И не пошел дальше прихожей, боясь увидеть где-нибудь интимный предмет женской одежды.

Из всех семерых Чернышев сразу же выделил Антонину Шестопал. За ее флотскую подтянутость, немногословность, умение все схватывать почти с полуслова. Если бы еще не узенькие серпики темных бровей, не голубые с поволокой глаза и не улыбка, от которой на щеках появлялись чудесные ямочки, капитан-лейтенант смог бы держаться с ней, как и с другими командирами катеров.

Он самолично вывел «Волгарь» на первое учебное траление, удивив экипаж тем, что, почти не сходя с мостика, умудрялся везде и все замечать.

— Корабль по курсу вести — не кружева плести, — сказал он стоящей на руле Чесалиной. — Чего же вы за кормой узоры разводите? А если справа мель, слева мины? Дайте мне руль, я покажу, как надо держать…

И действительно, кильватерная струя за кормой сразу же вытянулась в струнку.

— Почему у вас минер без пробкового пояса? — спросил строго, обращаясь к командиру катера, Чернышев.

— На ее талии ни один пояс не сходится, — попыталась отшутиться Шестопал, но капитан-лейтенант шутки не принял.

— Приучайте людей к порядку с первых дней, старшина. Чем выше организация на корабле, тем больше шансов выжить. Поймите это сами и втолкуйте всему экипажу.

Он и здесь, на давно ему знакомом корабельном мостике, чувствовал себя неуютно. Так хотелось порой шугануть нерасторопного матроса крепким словцом, но приходилось сдерживаться, все время иметь узелок на языке, пропуская мимо ушей девичьи колкости.

«Никаких хиханек-хаханек, — мысленно определил линию своего поведения на «Волгаре» капитан-лейтенант Чернышев. — Сугубо служебные уставные отношения, чтобы не дать никакого повода для пересудов».

Антонина Шестопал отправилась на корму вразумлять своего минера.

— Отвяжись, мать-командирша, — сплюнула за борт Помешкина. — Разве удержит меня твой пояс?

— За нарушение инструкции объявляю тебе выговор, Анна!

— Ты мне лучше новую робу со склада выпиши. Видишь, у меня штаны на самом интересном месте лопнули.

Да, непростая штука командирский авторитет. Старшина второй статьи Шестопал чувствует это на собственной шкуре…

Глава вторая

ТОНЯ, ТОНЕЧКА, АНТОНИНА

— Опять эта зловредная девчонка с утра носа домой не кажет, — жаловалась мужу Варвара Петровна. — Посудишка немытая, горница не подметена… Пятнадцать лет уже, пора за ум браться, а она шастает наскрозь все лето в мальчишьих трусах да в майке, из Волги не вылезает…

— Каникулы же у нее, Варя, — защищал дочь Матвей Кузьмич Шестопал, самый лучший печник в Дубовке — большом прибрежном селе, что находится чуть выше Сталинграда.

— Губишь ты ее своим зряшным потворством, Мотя. У девки сиськи уже по яблоку, а она с ребятней в реке плещется. Ишь какая царевна-лягушка выискалась! Да будь моя воля…

— Не будет твоей воли! — вскипал добродушный по характеру Матвей Кузьмич. — Егорку ты своим скрипом из дома выжила, а Тоньку я в обиду не дам! Допрежь самуё за порог выставлю!

Такие сцены в доме Шестопалов случались нередко. Соседи дивились, как уживаются вместе малограмотный печник и пышнотелая вдова купца Бармина, бывшего хозяина хлебных амбаров да нескольких барж. Правда, ее младехонькой выдали силком за сивобородого, а вскоре после революции фуркнуло все барминское добро, и самого хлеботорговца скрутил кондрашка. Где разыскал бывшую купчиху овдовевший печник — никто не знал, только в двадцать пятом году стала она хозяйкой в шестопаловском доме, а для пятилетнего Егорки и двухлетней Тоньки — мачехой.

Пасынка и падчерицу она держала в строгости, хотя рукам воли не давала даже когда подолгу оставалась хозяйкой в доме. Матвей Кузьмич по нескольку раз в году подавался в обход в окрестные деревни, ладил старые прохудившиеся печи и выкладывал новые. В неурожайный тридцатый год пышнота Варвары Петровны сошла почти на нет, оттого что последним куском делилась мачеха со своими приемышами. Но после снова раздобрела и состояла из трех поставленных друг на дружку сдобных караваев.

И все-таки сердчишками так и не приняли ее неблагодарные дети Матвея Кузьмича. Первым перестал звать ее мамой подросший Егор, а чуть погодя и шустрая, непокорная Тонька.

Сызмальства прильнуло к девчонке прозвище Царевна-лягушка. Купаться она начинала в мае сначала в прогретых солнцем бочажинах, оставшихся на берегу после разлива Волги, а недели через две перебиралась на речной плес. Ни один мальчишка в округе не смел тягаться с нею, когда она саженками выплывала на самый стрежень. Однажды едва увернулась от плиц набежавшего снизу парохода.

— Явилась наконец, — ехидно пропела мачеха, взглянув из дверей на стук калитки. — Погодь, непутевая, а где ж твои косы? — всплеснула полными руками она.

— А, отрезала, — спокойно ответила Тонька. — Нырять мешали.

— Ты погляди-ка, отец, что она над собой вытворила! — запричитала Варвара Петровна. — Обскубалась как пристаньская хулиганка!

— Зачем ты так, Тоньча? — укоризненно покачал головой Матвей Кузьмич.

— А, к школе отрастут. Гошка домой не забегал?

— Не. С прошлой недели глаз не кажет.

Старший брат Егор после семилетки подался в матросы и сейчас плавал на паровом буксире, таскал баржи от Камышина до Сталинграда.

— Разглядела я возле пристани его «Спартак», за порожняком, видать, пришел. Пап, можно я в гости к Гошке схожу?

— Ты поешь сначала да в горнице приберись… — вмешалась было мачеха, но муж не дал ей договорить.

— Дуй, Тоньча, — разрешил он. — Ежели стоять будут, ночевать Егорку приводи.

— Ладно, папа! — крутанулась на пятке дочь, тут же и след ее простыл.

— Ой не желаешь ты ей добра, Мотя, — сокрушенно выдохнула Варвара Петровна. — Мужичье одно на том буксире и молодые все…

Тоня тем временем спускалась коротким путем по елозистой тропинке, с крутого откоса к дебаркадеру, куда пришвартовался Егоров пароход. Чуть перевела дух перед дощатой сходней.

— Привет труженикам! — крикнула двум матросам, лопатившим извоженную после погрузки топлива палубу.

— Наше вам, Тонечка! — приподнял над головой затрапезную кепчонку крайний к борту.

— А брательник мой где, Ильюша? — спросила Тоня.

— Его сейчас от черта не отличишь. Уголек ровняет в яме.

На разговор выглянул из рубки капитан буксира Петр Фадеевич, мужчина высоченного роста в расстегнутой рубахе, с заросшей до самой щей темными лохмами грудью.

— Милости просим, Антонина Матвеевна, — приветливо улыбнулся он. — В самый раз поспела к обеду. Иди на камбуз, снимай пробу.

Повара в штате «Спартака» не было, матросы по очереди сами готовили еду. На этот раз возле жаркой плиты маялся молодой, чуть постарше Тони, парнишка по имени Сева.

— Выручай, Тонька, — едва не плача, забормотал он. — Котлеты прижег. Теперь Фадеич душу из меня вытряхнет.

— Не дрейфь, Севушка, чего-нибудь придумаем!