Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

«Иерусалим диаспоры». Он был известен своими изданиями Вавилонского Талмуда. Евреи из Франции и Америки приезжали сюда учиться у его раввинов. Крупный духовный центр иудаизма — Вильнюс — был известен всему еврейскому миру. И хотя его слава пересекла моря, в самом городе она не вышла за границы еврейских кварталов. Для поляков и литовцев, живших в Вильнюсе, бородатые ученые были только грязными евреями, которых они избивали, сжигали и убивали во время погромов.　

За исключением некоторых личных связей, в течение столетий две городские общины контактировали между собой лишь посредством погромов. Малые погромы длились день, большие — неделю. Евреи никогда не защищались, никогда не оказывали сопротивления. Наиболее богобоязненные видели　в них наказание, ниспосланное Б-гом, другие рассматривали их как совершенно естественное явление, как град на виноградниках или саранча в Африке. Они твердо усвоили только одно: нееврей сильнее, и сопротивление разъярит его еще больше. Матери учили детей: если гой ударит тебя, нагни голову, и он тебя не убьет.　

Право линчевать было своего рода неписаным законом, который никем не оспаривался. Оно было признанным фактом и из поколения в поколение передавалось в обеих общинах.　

Поэтому в июне 1941 года, когда советские войска оставили город под натиском превосходящих сил немцев, евреи заперлись в своих домах в ожидании погрома, которым нееврейское население обязательно отмечало всякое событие. Таковы были правила игры.　

Было много споров о том, что принесет евреям присутствие немцев, и только немногие видели в нем особую причину опасаться за свое будущее. Среди этих немногих был старый доктор Яков Выгодский, один из руководителей общины. И когда, обращаясь в эти дни к студентам, он сказал: «Собираются грозовые тучи, наступают тяжелые времена, будете ли вы в состоянии помнить дух нашего учения?» — многие подумали, что преклонный возраст все-таки сказался на разуме большого ученого. Ему было тогда 86 лет. Главным аргументом оптимистов была известная декларация 1917 года, с которой генерал Людендорф обратился на идиш «К моим дорогим польским евреям». Было много споров, но к единому мнению так и не пришли.　

Немецкие войска днем и ночью шли через город — и ничего не происходило. Напуганное этой необычной демонстрацией силы, нееврейское население, также как и евреи, заперлось в своих домах, выжидая, каковы же будут намерения их новых хозяев. Никто еще не понимал, что грядущему было суждено превзойти самые страшные предположения. Этот день в июне 1941 года стал началом плодотворного альянса между страстью и технологией, любительством и знанием дела, традициями и организацией, безграничной ненавистью и холодным расчетом.　

Исполнители Окончательного Решения прибыли в Вильнюс в грузовиках вермахта. Не теряя времени, они принялись за претворение в жизнь первого пункта программы — переселения евреев в гетто. Для того чтобы при этом не возникло беспорядка, они решили достичь соглашения с самими евреями и провести для этого необходимую психологическую обработку.　

До этого погромы были результатом выражения определенных народных настроений и проходили в обстановке полного беспорядка и всеобщей анархии. Конечно, местные жители совершали погромы с душой — они сжигали несколько домов, вешали нескольких «жидов» — но этот процесс стал настолько обычным, что евреи уже почти не боялись его. Они встречали этот всплеск ненависти с безграничным презрением и ждали, когда все закончится.　

Такая анархия не устраивала Исполнителей. Для них погром был не самоцелью, а средством заставить евреев самих искать убежища за стенами гетто. Поэтому было необходимо организовать и направить в нужное русло естественные наклонности местного населения.　

Первым шагом было формирование специальных погромных отрядов. Им дали выразительное название Ипатинги (по- литовски — особые, чрезвычайные) и их членов одели в военную форму. Придавая большое значение всем деталям предстоящих операций, Исполнители заставили членов Ипатингов пройти специальный ускоренный курс антисемитизма, где давались объяснения почему нужно ненавидеть евреев. Эта ситуация выглядела нелепо, потому что антисемитизм литовцев был, возможно, еще более древним, чем сама еврейская раса.　

Подготовительная фаза длилась несколько дней — время достаточное для того, чтобы евреи успокоились, и оптимисты могли сказать: «Ну, видите, мы же говорили, немцы — настоящие люди».　

Оптимисты еще продолжали смеяться утром 4 июля, когда немцы издали свои первые распоряжения, обязывающие евреев носить на левой руке белый квадрат, в центре которого в желтом круге должна быть вышита буква J. Евреям запрещалось общаться с неевреями, продавать свои вещи, пользоваться любым видом общественного транспорта, ходить на рынки и появляться на улицах после шести часов вечера.　

Первый погром состоялся на следующий день в Шнипишкесе, пригороде Вильнюса. Синагогу сожгли, а евреев собрали вместе и заставили танцевать вокруг нее. Они танцевали долго. Затем испуганных и почти бездыханных, их увели в неизвестном направлении. Несколько следующих дней были спокойными. Погром в Шнипишкесе показался возвратом к привычному прошлому и заставил забыть все новые распоряжения. Жизнь возобновилась.　

Надежда постепенно возвращалась, когда 17 июля разразился большой погром. Захваченные врасплох, евреи растерялись, наступила паника. И все же, как они решили позже, этот погром имел причину. Утром одного еврея побили и он убежал. Евреи сделали вывод, что не следует убегать, когда тебя бьют. Еврейский квартал прочесывали всю ночь. Утром на окраине квартала, на площади, собрали семьсот мужчин. Среди них был раввин Новгород. Их заставляли становиться на колени, ползти, потом прыгать, как лягушки. Страдание было их вечным уделом, поэтому когда неевреи, с презрением смотревшие на них, гнали их в тюрьму, лица евреев были непроницаемы. Они не вернулись обратно, и тайное беспокойство охватило вильнюсских евреев. Они начали строить потайные убежища под лестницами, на чердаках, в подвалах, в шкафах и стали даже возводить дополнительные　стены в середине домов. Ночью еврейский квартал жужжал как улей, с наступлением дня таинственные шумы и шорохи прекращались.　

После шторма последовало затишье. Потайные убежища давали ложное чувство безопасности. Евреи вновь обрели уверенность. Когда Исполнители приказали им создать орган еврейского управления — юденрат — многие поверили, что жизнь снова наладится, и что погромы были только уступкой, которую оккупационные власти сделали по отношению к литовцам. Когда немцы поручили юденрату провести перепись всех евреев, те приходили регистрироваться без промедления.　

Затем возобновились рейды, проводимые Ипатингами, но они не были сталь жестокими, как первые погромы. Это был последний рубеж, отделявший евреев от обычной жизни. Поэтому когда начали распространяться слухи о создании гетто, многие думали: внутри гетто мы будем в нищете, в тесноте, но там нас оставят в покое.　

Подготовка продолжалась два месяца. Все происходило без намека на сопротивление, без намека на насилие.　

Исполнители подготовили «Операцию Гетто» весьма тщательно. Семнадцать улиц, включающих пятьсот