Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

домов или 10000 комнат были выбраны для 60000 евреев города. Создавая условия, когда многие семьи были бы вынуждены жить вместе с посторонними людьми, в среднем по шесть человек в каждой комнате, Исполнители рассчитывали усилить эмоциональное напряжение. Названия этих улиц и дата операции держались, конечно, в секрете, а для того чтобы сделать ожидание еще более мучительным, распускались различные ложные слухи. Наконец — и это было важной отличительной особенностью операции — Исполнители решили во время переселения задать евреям первую задачу.　

Сущность этой задачи, которая потом применялась очень часто, основана на довольно точном знании еврейского ума, который является больше теоретическим, чем практическим. Она состоит в том, чтобы поставить человека перед необходимостью разрешить проблему в форме альтернативы. Столкнувшись с такой сложной ситуацией, обычный средний человек хочет поступить как Александр с гордиевым узлом, т. е. взять меч и разрубить этот узел пополам. Такой способ решения проблемы уничтожает ее существование. Еврейский ум, особенно ум, воспитанный на Талмуде, имеет скорее противоположную склонность. «Не ответы интересуют меня, — говорит он. — Я знаю их все. Я хочу знать, какой вопрос соответствует заданному ответу». Теоретическое мышление, которое иногда теряет контакт с реальностью, еврейское мышление, склонно придавать большее значение способу постановки задачи и способу ее решения, чем самому решению.

Головоломка, придуманная Исполнителями, была простой. На пути к гетто на одном из перекрестков они разделили колонну идущих на два потока. Олин поток направлялся в гетто, чье расположение евреи еще не знали, а другой… Перекресток выбрали на таком месте, где дорога начинала подниматься после долгого спуска, так что евреи, издалека видя, как колонна делится на две части, имели достаточно времени, чтобы спросить себя: «Налево? Направо? В гетто? Или в неизвестность?»　

2 сентября, за несколько дней до перевода в гетто, неизвестность получила имя. В этот день забрали шестнадцать членов юденрата. И впервые евреи узнали, куда их увезли: в Панеряй. Это было название места у края леса, в семи километрах от Вильнюса. Кто-то вспомнил, что крестьяне говорили о том, что слышали там выстрелы. В то время они думали, что это была ружейная перестрелка.　

Удача на этот раз была на стороне Исполнителей, и совершенно неожиданный случай еще более сгустил ореол тайны вокруг Панеряя. Руфь Варнштейн, дочь одного из шестнадцати увезенных членов юденрата, прождав весь день, пыталась узнать, что произошло с ее отцом. Проходя мимо здания юденрата, она расплакалась. Солдат вермахта подошел к ней и узнал в чем дело: Панеряй. Тронутый ее горем, он пообещал съездить туда, увидеть Варнштейна и вернуться на следующий день. Слух об этом происшествии быстро разнесся по еврейскому кварталу, и назавтра, когда солдат вернулся, площадь перед юденратом была полна людей. Солдат был смущен. Он сказал, что его не впустили в Панеряй, что даже старшие офицеры не могут попасть туда. Так Панеряй стал тайной, полной ужаса.　

Как Исполнители и предполагали, перевод в гетто происходил беспорядочно. Одна треть отправилась в Панеряй через маленькое транзитное гетто, а другие думали: «Это только маленькая лазейка». Еще не осознавая этого, они уже свыклись с мыслью о смерти. Незаметно Исполнители заставляли людей принять эту мысль, не задумываясь о сопротивлении. Конечно, смерть казалась неизбежной, но кажущаяся анархия в проведении всех мероприятий позволяла каждому надеяться, что он сможет ускользнуть, что это зависит от него самого. Когда евреи увидели, как на их глазах колонна делилась на два потока, они спрашивали себя, какое решение будет правильным, и выбирали, полагаясь больше на интуицию, чем на логику. Те, кто выбрал налево — выиграли, направо — проиграли. Те, кто выиграл, говорили себе: «Я был прав» и делали вывод, что все, что им нужно, — это тщательно все обдумать, чтобы принять правильное решение. Их жизнь стала игрой в русскую рулетку, но они отказывались понять трагическую реальность этой игры, потому что когда смерть неизбежна, жизнь становится невыносимой.

Однажды утром, через несколько дней после переселения в гетто, доктор Гинзбург был разбужен осторожным стуком в дверь комнаты, которую он снимал вместе со своей семьей. Рассвет только наступил и весь дом еще спал. Обеспокоенный этим стуком, еще не решаясь открыть дверь, он услышал женский голос, называвший его по фамилии. Голос умолял:　

— Доктор Гинзбург, откройте дверь. Это я, Песя Аранович, я из Панеряй. Открыв дверь, доктор увидел женщину, одетую как литовскую крестьянку, с букетом цветов. Он уже собрался закрыть дверь перед незнакомкой, когда заметил, что ее лицо искажено страхом.　

— Кто вы, что вы хотите? — спросил он враждебно.　

Доктор хорошо знал Песю Аранович. Она выросла и вышла замуж на его глазах. Это была красивая молодая женщина, она часто смеялась. Эта грязная крестьянка, выглядевшая безумной, не могла быть Песей.　

— Я ранена, — сказала она ему.　

Он впустил ее и предложил сесть. Потом пошел нагреть немного воды на маленькой спиртовке, которую ему удалось принести в гетто.　

— Откуда вы знаете имя Песи? — спросил он.　

— Доктор! Но я же и есть Песя Аранович! Я убежала из Панеряй, а эту одежду и цветы дала мне одна крестьянка, чтобы я могла незаметно вернуться в гетто. Ипатинги приняли меня за местную крестьянку и впустили в гетто, а здесь кто-то сказал мне, где вы живете. Я пришла к вам за помощью. И я должна рассказать. Панеряй — это не рабочий лагерь. Это место, где убивают всех евреев.　

— Всех евреев? О, этого не может быть! Зачем им убивать всех евреев? — Доктор Гинзбург спрашивал осторожно, как бы взывая к ее разуму.　

Она покачала головой, и ее лицо приняло детское выражение. Доктор еще раз посмотрел на нее с возрастающим удивлением, теперь он узнал ее.　

— Расскажи мне, что ты видела, — сказал он, чувствуя, что ей необходимо выговориться.　

— Когда мы увидели, как поток людей делится надвое, все начали задавать вопрос: «Что происходит? Что это значит?» Муж сказал мне, что сегодня многим не придется спать в своих постелях. Вначале я не поняла, тогда он добавил, что сейчас нельзя ошибиться. Он хотел, чтобы я с маленькой дочкой пошла налево, а он направо. Я была против. Я сказала ему, что если нас депортируют, то надо быть всем вместе. «Будем надеяться, что те, кто выберут неправильную дорогу, рискуют не больше, чем депортацией», — ответил он. Я не поняла, что он имеет в виду, но мной овладел страх. Мы искали любой знак, который указал бы нам верное направление. Мы продолжали двигаться вперед и перекресток все приближался. Люди смолкли. Все чувствовали, что на этом перекрестке решается их будущее.