Выстрел - Фёдор Степанович Дудко

И поднимает вверх брови.

— Не знаю, как это будет! — заканчивает он и тяжело вздыхает.

Я прощаюсь и, бросив взгляд на портрет Шевченко на боковой стене, выхожу. И, спускаясь с крыльца, слышу, как Наталка, разговаривая с несколькими молодыми парнями, стоящими в стороне, говорит:

— Почему нет? Идите, раз берут. И даже думать долго нечего — идите, я вам говорю. Надо и там своих людей иметь.

Я сел. Возница натянул вожжи.

Наталка вдруг поворачивается назад и говорит одному из парней:

— А за свою Лукию не бойся, Омелька. Будет твоя. Я уж здесь присмотрю за ней.

* * *

Сбоку надвигалась большая чёрная туча, и было видно, что нам не уйти от неё. Время от времени на ней вспыхивали молнии, и сердито, как большая собака на цепи, рычал дальний гром.

— Ну, что — я же говорила! — глядя на тучу, говорила Наталка. — А кто виноват во всём этом? Наш уважаемый гетманец.

На бедного Макара все шишки сыплются. Я только смотрел на Наталку и весело улыбался.

Удивительная девчонка. И сколько в ней этого движения и жизни! А главное — этой неиссякаемой живости, которая делает её похожей на ту беззаботную садовую птичку, которая никак не может ни минуты спокойно усидеть на одном месте.

Лошади быстро бежали, мягко стуча копытами, и я, вслушиваясь в их ровный стук, смотрел на лицо Наталки, на котором быстро сменялись одно за другим то выражение досады, то равнодушие, то мимолётная задумчивость, то беспричинная весёлость. Я никогда в своей жизни не видел графов и других титулованных лиц и думал, что это какие-то особые, иного рода люди, совершенно непохожие своими привычками и своей натурой на всех людей на земле. Теперь, приглядываясь к Наталке, я видел, что это обычные, ну — совсем уж обычные люди, а титулы были лишь пустой, лишённой всякого значения и смысла этикеткой, приклеенной к ним.

Облако своими чёрными лохматыми лапами подползло поближе к солнцу и проглотило его. И на землю вдруг обрушились свежие, прохладные, приятные после жаркого зноя сумерки. Деревья, трава, кусты и рожь неподвижно стояли в каком-то безмолвном ожидании.

— Павел, вот что! — вдруг встаёт Наталка и, держась за плечо кучера, спрашивает его: — Далеко отсюда до Ракитной Левады?

— Пол версты будет.

— Тогда поедем туда. Там есть сараи с сеном и навес — можно будет укрыться и нам, и лошадям.

Извозчик придал лошадям бодрости, и они, стуча подковами, стремительно побежали, словно поняли совет Наталки.

Вдруг с поля налетел вихрь, и всё закачалось, засвистело, зашумело и прилегло вокруг. Мы въехали в лес, который уже пугливо шумел, резко вытягивая в одну сторону ветви и листья и низко пригибая свои зелёные верхушки.

Наталка всё ещё стояла, держась за плечо Павла и обдавая моё лицо запахом своего платья и теплом своего гибкого девичьего тела.

— А там в сараях есть свежее сено? — спрашивала она у Павла.

— Должно быть. На прошлой неделе сгребали.

Наталка теперь была в роли капитана, а Павел — рулевого. Мы, все остальные, были обычными пассажирами, у которых здесь не было никакого права голоса.

— Наталка, ты совсем задавишь господина сотника, — сказала Ольга, смеясь и глядя на меня.

Наталка на мгновение повернула голову к Ольге и молча отвернулась снова, словно говоря ей: «Что ты можешь понимать! Тебя везут, так сиди тихо!»

И прижалась ко мне так близко, что я уже чувствовал на себе небольшой овал её груди и стройные ноги на своих коленях.

Вдруг в зелёных сумерках леса вспыхнуло, и с грохотом грома, сердитого и тяжёлого, зашумел дождь.

Наталка что-то сказала Павлу и села.

— А если так будет лить целый день? — заметила Ольга.

— Тогда ты езжай домой, а мы останемся в лесу. Ты за что — за лес или за «домой»? — спросила меня Наталка.

Я улыбнулся. Дождь лил мне на шею.

— И за то, и за другое. Побудем в лесу, а когда дождь перестанет лить, поедем домой.

— Хитрый малоросс! — сказала Наталка.

Деревья вдруг расступились, и мы выехали на широкую лесную поляну.

— Вот и приехали! — сказала Наталка и, когда лошади остановились, быстро выпрыгнула из экипажа. — Сюда, сюда! — закричала она из-под навеса.

Я подхватил Ольгу под полную тёплую руку и вместе с ней вбежал под навес.

В это время в небе сильно сверкнуло, и почти сразу же раскатился гром.

— Боже мой! — в испуге прошептала Ольга и всем своим полным телом крепко прижалась ко мне.

За нами под навес въезжает Павел. Лошади и экипаж мокрые от дождя и, словно смазанные маслом, сильно блестят.

— Знаете что! — вдруг вскрикнула Наталка. — Бежим вон к тому сараю с сеном. Раз-два! Ну!

Мы все побежали.

Сена в сарае было полно, и, чтобы взобраться наверх, нужна была лестница. На помощь пришли мои плечи.

Первой взобралась Наталка. Она быстро вскарабкалась мне на спину и, держась руками за стропила, продвинулась наверх. Когда перед моими глазами промелькнула и тут же скрылась вся её стройная нога, у меня в груди что-то затрепетало, и сладкое опьянение разлилось по телу.

— Здесь просто чудесно, ребята! Чудесно, говорю я вам. Лезьте! — кричала сверху Наталка.

С Ольгой дело обстоит не так просто. В конце концов мне пришлось обхватить её обеими руками и, подавая Наталке, подсаживать её наверх.

На сене было тихо и спокойно. Пьяняще пахло сухой травой и ещё чем-то нежным и неуловимым, что бывает в лесу, когда идёт дождь.

Где-то вокруг нас шумело, со всех сторон плескалась вода, но под крышей сарая было уютно и мило. Иногда вспыхивала лиловым светом молния и на мгновение освещала тёмные сумерки сарая, но она была теперь какая-то далёкая и не страшная.

Я стёр ладонью с лица паутину, которая нацепилась на меня, когда я последним пролезал наверх, и широко растянулся на сене. И вдруг почувствовал над своей рукой напряжённое тело Наталки. Я уже хотел вытащить руку из-под неё, когда вдруг:

— Послушайте-ка, милый гетманец, — скажите вашей руке, что она у меня под боком.

Ольга, которая в это время о чём-то разговаривала с Дмитриком, вдруг замолчала, и я почувствовал на себе в темноте её удивлённый, пытливый взгляд.

Чёрт знает что! Чёрт знает что они могут подумать обо мне!

Злой и сердитый