Выстрел - Фёдор Степанович Дудко

Его нога была перевязана и, очевидно, доставляла ему немало страданий, потому что со вчерашнего дня его лицо значительно потемнело и похудело.

— Не хотите говорить? — сказал я. — Как хотите. Но должен заметить, что ваше молчание только вредит вам. Из ненависти или из презрения вы так поступаете, но ваше упрямое молчание сказало нам самое главное: вы наш враг. А как в военное время поступают с врагами, вам, думаю, известно.

Мои слова не произвели на него ни малейшего впечатления. Он только остро блеснул своими тёмными глазами, и по его бледным губам промелькнула едва заметная презрительная улыбка.

Но такое упрямство в конце концов может довести человека до ярости.

— Даю вам время на размышление до завтра. Но предупреждаю — это последний срок. От того, как вы будете вести себя завтра, будет зависеть ваша судьба. Вывести! — сказал я.

Он встал, поморщился от боли в ноге и, опираясь на плечи казаков, вышел.

Положение! Делай с ним теперь, что знаешь!

Я отдал приказ усилить охрану вокруг него, предупредил Сидоренко, что иду в дом графа, и уже собрался выходить, когда вдруг Сидоренко, быстро закрыв дверь, попросил меня задержаться на минутку.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Хочу кое-что сказать господину сотнику.

— Ну?

Не зная, с чего начать, Сидоренко мялся.

— Да что такое? Говори!

Будь не военная муштра — я знаю: он протянул бы руку к затылку и там начал бы чесаться. Но перед ним его начальник — он пожимает плечами и, держа руки вытянутыми, осторожно говорит:

— Не имею права давать указания господину сотнику, но было бы лучше отпустить арестанта.

Отступаю назад и пристально смотрю ему в глаза.

Сидоренко ещё раз заглядывает в прихожую и, убедившись, что там никого нет, подходит ко мне и таинственным шёпотом говорит:

— Наступают нехорошие времена, господин сотник. В народе уже начинается что-то против гетмана.

Холодный ток пробегает по моему телу. То, что я сам ежедневно наблюдаю в настроениях народа, находит подтверждение в словах Сидоренко. Но я ни малейшим намеком не могу показать ему этого.

— Чепуху несешь! — говорю я. — В двух-трёх головах, может, и зародилось что-то — это ещё не значит, что нужно говорить о целом народе.

— В двух-трёх головах, господин сотник? — улыбается он. — Места в тюрьмах не хватит, чтобы посадить всех. Целый народ, господин сотник, в тюрьму запереть надо.

Я отворачиваюсь, чтобы Сидоренко не видел моего лица, и говорю:

— Всё это ерунда.

Но беспокойство охватывает меня.

Я знаю Сидоренко. Он честный и порядочный казак, и когда что-то говорит, то знает, что говорит.

Быстро поворачиваюсь к нему и вплотную, прямо ему в лицо говорю:

— Что знаешь, Сидоренко? Говори. Говори всё, что знаешь.

Он немного озадачен этим неожиданным вопросом.

— Что знаю, господин сотник? — и его глаза бегают из угла в угол. — То, что знал, — сказал. Дело плохое начинается.

Этот уклончивый ответ ясно говорит мне, что Сидоренко знает больше, чем ему нужно знать, но всего того, что знает, не скажет мне. Может, даже уже сам замочил пальцы в общей каше.

— Ну, ладно. А при чём здесь арестант? Ты знаешь, кто он и что он здесь делает? А может, это большевистский шпик?

— Нет, господин сотник.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю! — уверенно говорит он.

Он знает! Интересные вещи.

Задумчиво возвращаюсь к окну и вижу, как каждый, кто проходит по улице мимо канцелярии сотни, на минутку задерживается и бросает долгий внимательный взгляд на дом, в котором сидит заключённый. Хм!

Стараясь не показать Сидоренко своего волнения, напоминаю ему, чтобы не забыл усилить охрану, и выхожу. Но на крыльце вспоминаю кое-что, возвращаюсь в комнату и, вынув наган из кобуры, проверяю, все ли пули в барабане. Все.

Невольно вспоминается мне бабушкино суеверие: должно случиться какое-то несчастье, если мужчина возвращается зачем-то в дом, но почему-то я не улыбаюсь и выхожу в испорченном настроении на улицу.

* * *

Старый граф был в хорошем настроении и очень обрадовался, увидев меня.

— Вот это хорошо! Давайте я присяду и проведу с вами немного времени наедине.

— Не знает ли граф чего-нибудь нового?

Нового? Нет, ничего нового он не знает. Ага, говорят, его светлость ездил или только собирается ехать на совещание к Донскому атаману генералу Краснову, чтобы выработать некую общую позицию на случай вступления добровольческой армии на Украину.

— Позицию? Какая же это должна быть общая позиция? — спрашиваю я.

Граф долго смотрит на меня и наконец начинает весело смеяться.

Какая позиция? Об этом скорее он мог бы спросить у меня, а не я у него. Какая же другая позиция может быть, как не борьба за «единую и неделимую»? И «самостоятельная» Украина, и «автономный» Дон, и всякие другие новообразования на территории развалившейся Российской империи под руководством царских генералов — это же просто весёлая комедия, на занавесе которой с изнаночной стороны написано: «Боже, царя храни».

Прибежала Наталка. Прибежала и, сложив руки, встала напротив меня.

Я здесь? Это ей нравится! Но почему я здесь и, спокойно сидя, говорю о разных политиках или о чём-то ещё, когда уже давно должен быть в зале и петь под фортепиано? А? Публика на местах, а артиста нет. Что за порядки? Нет, нет — мы идём, и никаких «не могу» быть не должно!

Граф отпускает меня. Я иду с Наталкой в зал, там она садится за фортепиано, берёт несколько аккордов, и я начинаю петь:

Ой каркает, каркает чёрненький ворон

В глубокой долине...

— Красота! Нет, да вы послушайте, что это за красота! — обращается она к Ольге и Дмитрику, когда я заканчиваю.

— Гетманец, вы знаете, я готова полюбить вас, если вы будете вот так исполнять песни! Я поцелую вас.

И она резко встает и без раздумий целует меня.

Ольга в этот момент делает резкое движение.

— Давайте ещё раз. Ещё раз. Каждый раз буду целовать вас.

Я пою, смотрю на эти нежные мягкие пряди русых волос на шее между перекинутыми вперёд через плечи косами, вижу особое, такое какое-то невиданное ещё выражение удивительного лица Наталки — и льётся душа моя в звуках, и так хочу я всем собой утонуть в песне, и так стремлюсь всем своим существом