Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

марлевой маске, закрывавшей рот и нос, курил самокрутку, прислонившись к кирпичной стене. Его глаза над маской были пустыми, уставшими от вида, который уже не мог ни шокировать, ни трогать.

— Еще одна, — хрипло, откашлявшись, сказал Лёня, указывая подбородком на свой груз.

Санитар кивнул, не глядя, молча ткнул пальцем в сторону повозки. Жест означал: «Клади куда есть место».

Лёня подошёл, сбросил со плеча свой свёрток. Он мягко, с глухим стуком упал на другие. Поправил ремень, чтобы лежал ровнее, не съезжал. Постоял минуту, глядя на это тряпичное подобие матери. Что нужно сделать? Что здесь говорят? Перекреститься? Мама не была верующей, да и он отвык. Сказать что-то на прощание? Все слова казались бессмысленными, звуками пустоты.

Он ничего не сказал. Просто повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его дело было сделано.

— Фамилию! Имя! Для списка! — вдогонку крикнул санитар, его голос сорвался на сип.

Лёня обернулся. Сказал чётко, ясно, как докладывают на построении:

— Глебова. Анна Петровна.

Санитар что-то коротким, обломанным карандашом нацарапал на обрывке промокательной бумаги, пришпиленном к фанерной доске. Спросил, не поднимая глаз:

— А ты кто? Сынок?

— Сынок, — ответил Лёня. И в этом слове, впервые произнесённом вслух как приговор, как констатация нового статуса — сироты, — заключалась вся горечь.

Он больше не оборачивался. Он шёл обратно по темнеющим, безлюдным улицам. Обратный путь казался короче. В кармане телогрейки, рядом с пустым местом, где раньше лежал хлеб, у него теперь лежал мамин продовольственный аттестат. Маленькая, истрёпанная книжечка с аккуратными, но бесполезными талонами. Она была никому не нужна теперь. Но он нёс её домой. Как последнюю материальную связь, как документ, удостоверяющий, что она была. Что она имела право на эти жалкие граммы.

В голове не было мыслей. Мысли требовали энергии, а её не осталось. Было только странное, новое, всепоглощающее чувство.

Пустота. Абсолютная, как низкое, свинцовое небо над городом. И в этой пустоте — тихий, высокий, неумолимый звон. Как натянутая до предела струна, которая вот-вот лопнет, но продолжает вибрировать в немой тишине. Звон одиночества, принявшего окончательную, законченную форму.

Он был теперь совершенно один. И это одиночество, эта ледяная, безраздельная автономия были его единственным капиталом, его стартовой позицией в новой, бесконечно чужой игре, где ставкой была уже не жизнь матери, а его собственная. Игра, путь которой он уже смутно, но неотвратимо начинал ощущать, вел куда-то далеко за пределы этой комнаты, этого острова, этого замёрзшего города. Вёл на запад.

Глава вторая

Бронь

Путиловский завод не спал. Он умирал долго, мучительно, но к апрелю сорок второго научился существовать в полудреме. Гигантские цеха, где когда-то рождались турбины и танки, теперь были похожи на скелеты доисторических животных, застывшие во времени. Металлические остовы станков, некогда рождавшие лязг и грохот, молчали, засыпанные тонким серебристым инеем, который проникал даже сквозь забитые досками окна. Воздух был густым от спертой сырости, пыли и запаха остывшего металла, едкого машинного масла, которое уже не меняли годами.

Основная жизнь теплилась не на поверхности, а в глубине. В подвалах, где топились самодельные «козлики», и в нескольких отапливаемых паровым трубопроводом помещениях — там, где ещё пытались сохранить хоть какое-то подобие производства. Именно туда стекались те, у кого ещё оставались силы на труд. Там работал и Лёня.

Он трудился в ремонтно-механическом цеху № 5. Не на производстве оружия — завод уже давно не выдавал танков и орудий. Его бригада из восьми человек — старики с трясущимися руками, подростки с лицами стариков, да такие же, как он, «доходяги», — занималась только одним: поддержанием жизни самого завода, этой огромной, умирающей машины. Они латали прохудившиеся паровые трубы, без которых замерзли бы и последние тёплые помещения; чинили единственный на весь цех электромотор, питавший несколько станков и тусклую лампочку над проходной; изготавливали детали для тех самых «козликов» — примитивных печек-буржуек, что стояли в бомбоубежищах, конторах и цехах, где ещё пытались работать. Эта работа была адом в миниатюре, точным отражением блокадного быта — постоянная борьба за тепло, за свет, за выживание, метр за метром, деталь за деталью.

Сам процесс был пыткой для истощённого тела. Нужно было взять стальную болванку, зажать её в тисках и потом часами, с тупыми напильниками, которых уже давно не точили, снимать лишнее, чтобы получить простейшую втулку или проставочное кольцо. Руки не слушались, от холода и слабости соскальзывали с инструмента. Раз в два часа давали перерыв — подойти к бочке с «чаем». Это была ржавая, отстоявшаяся вода, подкрашенная щепоткой суррогатной заварки, пахшей опавшими листьями и землёй. Глоток этой тёплой жидкости согревал изнутри на пять минут — ровно столько, чтобы не упасть замертво у станка.

Сегодня Лёня точил шпильку. Сталь была плохая, сырая, с пузырями и раковинами, напильник скользил по ней, почти не беря. Он смотрел на свои руки. Пальцы, обмотанные грязными тряпками против обморожения, были похожи на деревянные клешни. В голове поверх монотонного скрежета железа по железу крутилась одна мысль: простыни. О том, сколько их ещё осталось в комоде после той, что ушла с матерью. Одну можно продать. Или обменять. На что? На хлеб? На дрова? На несколько пригоршней картофельных очистков? Арифметика снова не сходилась. Одна простыня — это, может быть, два, три дня жизни. Неполноценной, но жизни. Потом — снова пустота, холод и тихий, ледяной звон в ушах.

«Мертвые не едят», — пронеслось в голове чужой, циничной мыслью, холодной, как сталь в тисках. Он вздрогнул от собственной чёрствости и так сильно рванул напильник, что тот соскользнул, сдирая с костяшки пальца кожу. Выступила кровь. Тупая, медлительная, словно не решающаяся течь из высохшего тела. Он машинально поднёс палец ко рту, пососал ранку. Кровь была тёплой. И солёной. Как слеза. Та самая, которую он так и не смог выплакать.

В обеденный перерыв — его, по сути, не было, просто объявляли остановку работ на полчаса, чтобы люди могли присесть, — бригадир, старик Моисей Исаакович, с трудом поднявшись со своей табуретки, хрипло сказал:

— Глебов. В красный уголок. К тебе.

В красном уголке, пахнущем махоркой, мокрым сукном и застарелой тоской, его ждал Семенов, секретарь цехового парткома. Человек с невероятно опухшим от голодного отека лицом, но в удивительно чистой, выглаженной гимнастёрке. Контраст был поразительным и жутким — болезненная опухоль плоти и почти маниакальный порядок в одежде, будто это была последняя крепость, последняя грань, отделявшая его от хаоса и распада.

— Глебов, — кивнул Семенов, не глядя в глаза. — Соболезную. По матери.

Лёня молча кивнул.