Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

Откуда он знал? От санитара у повозки? От дворника, который выметал трупы из подъездов? Или просто по-пустому, остекленевшему взгляду, который теперь был у Лёни? В осаждённом городе вести о смерти распространялись быстрее, чем слухи о хлебной поставке. Смерть была тут валютой, новостью, привычным делом.

— Ты теперь один. Квартира пустая. «Тяжело», — не спрашивая, констатировал Семенов. Он достал из потрёпанной папки листок, старательно разгладил его на столе. — Социальное положение требует поддержки. Можем выдать талон на усиленное питание. В столовой начальствующего состава. Десять дней.

Лёня посмотрел на талон. Бумага, печать, подпись. Десять дней. Десять порций супа погуще, может, даже с крупой. Десять кусков хлеба, возможно, не 125, а 200 граммов. Это был не просто подарок. Это был шанс. Шанс выкарабкаться, набраться хоть тени сил, отогнать смерть ещё на несколько шагов.

— Спасибо, — пробормотал он, и слово застряло в пересохшем горле.

— Работать надо, — отрезал Семенов, и в его голосе прозвучала не просьба, а железный приказ. — Твоя бронь — это твоё оружие сейчас. Твой станок — фронт. Каждая твоя деталь — это тепло для десятка людей, это возможность другим работать. Понятно?

— Понятно, — сказал Лёня.

Но в голове сквозь формальные слова снова зазвучал тот самый звон. Пустой и настойчивый. Десять дней. Десять дней относительного сытых. А потом? Снова сто двадцать пять граммов? Снова ледяная комната с призраком матери на кровати? Снова бессмысленное, изматывающее точение шпилек для трубы, которая всё равно лопнет через неделю от холода и давления? Нет. Нет, хватит. Пора заканчивать с этой медленной, тихой смертью. Пора начинать бить этих гадов. Не здесь, напильником по сырой стали, а там, где это имеет смысл.

Решение пришло не как озарение, не как вспышка ненависти или отваги. Оно приползло, как улитка. Медленно, неотвратимо, заползая в каждую мысль, в каждый вздох. Оно созревало с той минуты, как он вышел из Сампсониевского собора, оставив за спиной свёрток с телом матери.

Он видел, как днём в цех зашёл военный. Не ополченец в стёганке и с винтовкой образца 1891 года, а кадровый, в хорошей, непоношенной шинели, с малиновыми петлицами артиллериста или штабника. Человек с другим, неблокадным, лицом — жёстким, сколоченным, с глазами, привыкшими видеть смерть не от голода, а от пули. Военный говорил с начальником цеха, показывал какие-то бумаги. Потом они медленно обошли несколько станков, и военный пристально, оценивающе смотрел не на руки рабочих, не на детали, а прямо в глаза. Искал что-то. Кого-то.

— Кого? — спросил Лёня у старика Моисея Исааковича, когда тот вернулся к своему верстаку.

Старик молча вытер пот со лба тряпицей, взглянул в сторону ушедшего офицера и хмуро буркнул:

— Живую силу. С фронта просьба. В стрелки пополнения просят. Опытных не трогают, они с броней, их руками держится хоть что-то. А кто помоложе, кто без иждивенцев… тех спрашивают. Добровольцев.

— На фронт? — уточнил Лёня, и сердце его странно ёкнуло — не страхом, а чем-то похожим на надежду.

— Ага. — Старик злобно сплюнул в кучу металлической стружки у своих ног. — На Невский пятачок, что ли. Или на Синявино. Добровольно на тот пятачок только дурак пойдёт. Или совсем отчаянный, которому уже тут нечего терять.

Лёня посмотрел на свои руки, на тупой напильник, на мёртвый, заиндевевший станок, который когда-то был гордостью отца. Он подумал о десяти талонах на усиленное питание. И о двух оставшихся простынях в комоде. И о бесконечных, одинаковых днях, которые ждали его здесь, в этом ледяном склепе завода.

Он был не дурак. Он был совсем отчаянный.

Заявление он писал тем же вечером в красном уголке на обороте старой сводки Совинформбюро. Чернила были жидкие, синие, они расползались по рыхлой, впитывающей бумаге, как кровь.

«Прошу снять с меня бронь и направить в действующую армию. Глебов Л.А.».

Он не писал про месть за отца, пропавшего без вести. Не писал про долг перед Родиной. Не писал про ненависть к тем, кто замкнул кольцо вокруг его города. Он просил одного: направить. Куда угодно. Лишь бы вырваться из этой замороженной ловушки, где смерть приходила медленно, тихо, почти вежливо, отбирая тепло, силы, воспоминания, кусочек за кусочком. На фронте смерть была бы другой — быстрой, громкой, честной. И возможно, имеющей смысл.

На следующий день его вызвали к начальнику цеха. В кабинете, где на столе стояла та же «буржуйка», но топили её щедрее — видимо, экономили на чём-то другом, — было трое: начальник цеха Павлов, осунувшийся, с сединой на висках; парторг Семенов и тот самый военный с малиновыми петлицами. Он представился коротко: «Капитан Орлов».

На столе лежала стопка таких же, как у Лёни, заявлений. Штук десять, не больше. Капитан Орлов молча перебирал их кончиками пальцев.

— Глебов, — начал Павлов, устало потирая переносицу. Тени под его глазами были цвета синей глины. — Объясни мотивы. Завод теряет рабочего. Фронт, получается, теряет танковую деталь, тепло для блиндажа, запчасть для мотора. Почему? Зачем тебе это?

Лёня стоял по стойке «смирно», как видел когда-то у красноармейцев на улицах, ещё до войны.

— Один остался, — сказал он чётко, глядя в стену поверх головы Павлова. — Иждивенцев нет. Работа здесь… — Он запнулся, подбирая необидные, но правдивые слова, — Не по силам. Душа не лежит.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печурке.

— На фронте легче? — усмехнулся капитан Орлов. Его взгляд был острым, профессиональным, сканером. Он смотрел не на лицо Лёни, а на осанку, на ширину плеч, на то, как стоят ноги, оценивая не душевное состояние, а физический ресурс.

— Не знаю, — честно ответил Лёня. — Не пробовал.

— Попробуешь — не обрадуешься, — мрачно, но без злобы сказал Павлов. — Здесь хоть крыша над головой, хоть пайка, хоть бронь от военкомата. Бронь — это спасение, парень. Пойми.

— Я понял, — сказал Лёня. Но не уточнил, что именно он понял. Он понял, что спасение кончилось. Оно кончилось вместе с матерью, вместе с последним тёплым воспоминанием о доме. Теперь спасение было только в движении. Вперёд. Навстречу.

Капитан Орлов взял его заявление, положил поверх других, аккуратно подровнял стопку.

— Мы рассмотрим. Всех. Ответ будет общий. Ждите.

Их построили в красном уголке ровно через три дня. Все десять человек, подавших заявления. Они были разными: двое постарше, с землистыми лицами и пустыми глазами; трое молодых, почти мальчишек, с лихорадочным блеском и дрожью в руках; остальные — такие, как Лёня, ни старые, ни молодые, с лицами, на которых уже ничего не было написано, кроме усталости.

Вышел капитан Орлов всё в той же шинели, с листом бумаги в руках.