Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

— Слушайте приказ. — Его голос был негромким, низким, но он резал тяжёлую тишину уголка, как нож масло. — Оглашается решение комиссии по рассмотрению заявлений о добровольном направлении в действующую армию. Удовлетворить прошения следующих товарищей…

Он начал зачитывать фамилии. Лёня не дышал. Казалось, даже сердце замерло где-то в ледяной пустоте за грудиной.

Первая фамилия — не его. Молодой паренёк, стоявший рядом, вздрогнул и закрыл глаза.

Вторая — не его. Пожилой рабочий глухо выдохнул, и его плечи обвисли.

Третья… Чёткий голос капитана произнёс:

— Глебов Леонид Алексеевич.

В ушах у Лени зашумело, будто в них ворвался ветер с Невы. Он поймал взгляд парторга Семенова, стоявшего в стороне. Тот смотрел на него с каким-то странным, нечитаемым выражением — не с гневом за потерю работника, а скорее с усталой, бесконечной грустью. Как смотрят на обречённого, который сам выбрал свой путь.

— Остальным, — отчеканил капитан, складывая лист, — оставаться на рабочих местах. Ваш труд здесь — такое же оружие. Не подведите.

Трое отобранных стояли, не шелохнувшись, будто вросли в пол. Семеро отвергнутых молча, не глядя друг на друга, начали расходиться. Один из них, самый молодой, с тем самым лихорадочным блеском в глазах, вдруг всхлипнул — не от обиды или разочарования, а от странного, безысходного облегчения и жгучего стыда одновременно.

Капитан Орлов подошёл к троим.

— Завтра, в шесть утра, здесь же. С вещами. Вам выдадут обмундирование и оружие на сборном пункте. Вопросы есть?

Молчание. Какие могли быть вопросы? Всё было ясно.

— Тогда свободны. Последний вечер на гражданке. Используйте с умом.

Лёня вышел из красного уголка. Он не чувствовал ни гордости, ни предвкушения подвига, ни даже страха. Был только холодный, ясный, как лезвие, расчёт. Он мысленно перебрал вещи в опустевшей квартире. Тёплое драповое пальто отца — надеть. Мамины валенки — они немного малы, но на портянки сойдут. Простыни… Да, те две простыни. Их нужно обменять. Сегодня же, пока не стемнело окончательно. На сало, на сухари, на концентрат. На дорожный паёк. На жизнь на первые дни, пока не выдадут нормальный паёк. Если выдадут.

Он шёл по полутемному цеху к своему станку, чтобы забрать личные тряпки-обмотки. Мимо него, не поднимая головы от тисков, проходил старик Моисей Исаакович.

— Ну что, доброволец? — хрипло, без интонации, спросил старик, не глядя на него.

— Отобрали, — так же коротко ответил Лёня.

Старик замер на секунду, потом медленно, с хрустом в суставах, потянулся к своей табуретке, достал из-под неё небольшой, засиженный мукой и ржавчиной свёрток, завёрнутый в тряпицу.

— На… — пробурчал он, суя свёрток Лёне в руки. Голос его дрогнул. — Мать твоя… хорошая женщина была. Читала мне газеты вслух, когда зрение совсем село. В прошлую зиму.

Лёня взял свёрток. Он был тяжёлым, твёрдым. Развернул край тряпки. Внутри лежал кусок дуранды — спрессованного жмыха, тёмного, как земля, и твёрдого, как камень. В блокаду это было ценнее хлеба. Калории. Выживание.

Лёня кивнул. Сказать «спасибо» не мог. В горле встал ком, горячий и колючий.

— Там, на той стороне… — Старик вдруг обернулся, и в его мутных глазах мелькнуло что-то живое — тревога, усталая мудрость, что-то вроде отцовской заботы. — Не геройствуй, слышишь? Пулю дураку подают. Ты… ты живым вернись. Понял? Хоть калекой, но живым.

— Постараюсь, — выдохнул Лёня, и это было самое честное, что он мог сказать.

Он положил дуранду во внутренний карман телогрейки, туда, где уже лежал мамин продовольственный аттестат с невырванными талонами — теперь просто память. Теперь у него был капитал. Две простыни, кусок жмыха, пустота внутри и странное, щемящее обещание, данное старому человеку. И эта пустота внутри требовала заполнения. Хоть ненавистью. Хоть страхом. Хоть яростью. Лишь бы не этим ледяным, пронизывающим звоном одиночества.

Завтра начиналась другая арифметика. Военная. Где счёт вёлся не в граммах хлеба и градусах тепла, а в патронах, вёрстах, метрах отнятой у врага земли и, возможно, в днях отпущенной тебе жизни. Он был готов к этому счёту. Он хотел его. Потому что только в нём он теперь видел смысл.

Глава третья

Топливо

Он вернулся в квартиру, когда сумерки уже впитывали в себя последний свет, превращая Васильевский остров в чёрно-серое марево теней. Возвращение было не возвращением домой, а входом в склеп, где он был теперь единственным жильцом и хранителем призраков.

Он был сыт. Не по-настоящему, конечно. Лёгкое головокружение от долгого голода не прошло, кости всё ещё ныли изнутри, но пайка, съеденная за день на заводе, и тот самый талон на усиленное питание, который он взял у Семенова не из надежды, а из холодного расчёта — каждая калория теперь была оружием, — сделали своё дело. Он отоварил его тут же, в столовой начальствующего состава, за низким столом под портретом Сталина. Там дали густой, как холодный кисель, суп из гороховой муки с плавающими жёлтыми крупинками жира и крохотный, но плотный кусок хлеба с отрубями. Еда создала внутри иллюзию тяжести, ложную, но драгоценную. Тело, забывшее это ощущение, отозвалось на неё странной вялостью и теплом, растекавшимся от желудка. Это был обман, но обман, за который он был благодарен. Последняя сытость на пороге войны.

Дверь, которую он не запер утром, отворилась с тихим скрипом. Холод встретил его знакомым ледяным дыханием, но теперь он не был беззащитен перед ним. Он зажёг огарок свечи, стащенный со стола в красном уголке — последнюю маленькую кражу у завода. Пламя дрогнуло, вытянулось тонким языком, затем затанцевало на стенах, и тени ожили. Но это были не те тени, что были сейчас — угловатые, резкие, отбрасываемые голым комодом, пустой кроватью с продавленным ложем, пирамидой из стульев у печки. Нет. При этом трепетном, живом свете ожили другие тени. Тени из прошлого, которое жило в этой же самой комнате, но в ином, недоступном теперь, измерении.

Он сел на табурет у холодной, немой «буржуйки», с усилием стянул промокшие, тяжёлые сапоги. Ноги ныли, пальцы сводило судорогой. Он сидел, сгорбившись, и смотрел в угол. Там, где когда-то от пола до потолка стоял папин книжный шкаф, тёмный, дубовый, пахнущий клеем, кожей и табаком. Шкаф сгорел прошлой зимой, по полке за полкой, давая жар на два-три часа. Лёня увидел не пустоту, заляпанную копотью. Он увидел лето 1940-го. Вечер. Солнце уже село за крыши, но небо над Невой ещё светится перламутровым заревом. Окна настежь, в комнату вливается тёплый, густой воздух, пахнущий акацией с соседнего сквера и речной