Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

еще, что могло бы сойти за койку. На рассвете начались очередные издевательства и унижения: узницам обрили головы и волосы на теле и отправили в душ, вода в котором была то обжигающей, то ледяной. Женщинам пришлось обнаженными дожидаться, пока помоются заключенные-мужчины. После всех мытарств им наконец выдали рубища, которые надзиратели называли одеждой. Затем вытатуировали номера, и они, как и многие другие заключенные, ощутили, как в этот момент их окончательно лишили человечности. Именно тогда полька, регистрировавшая Хелену по прибытии в лагерь, рассказала о женском оркестре, и Хелену эта новость «потрясла»[182]. Находясь на самом дне отчаяния, она задалась вопросом, не может ли оркестр стать ее «шансом» на спасение. Хелена вспомнила, как в школе читала о сосланных музыкантах, которым в Сибири всегда жилось чуть легче.

Но как же мама?

«Что-нибудь придумаем», – ответила Хелене регистрировавшая ее Мария Свидерская, подруга другой польки, Виси (Ядвиги) Заторской, бывшей воспитательницы детского сада. Женщины познакомились еще до войны, когда работали в женской организации военной подготовки.

В мемуарах Хелена подробно описывает условия содержания в блоке № 25 – блоке смерти, куда их с матерью отправили на принудительный карантин. Большинство заключенных не выдерживали там дольше суток. Несколько месяцев самый жуткий из бараков был в том числе изолятором для вновь прибывших и больных. Здесь хозяйничал унтершарфюрер СС Адольф Таубе, и, если кто-то пытался бежать, он лично следил, чтобы беглянку забили до смерти. Хелена и Мария не могли ни мыться, ни посещать уборную в уединении. И даже на это требовалось разрешение. Как и у всех заключенных, у них не было ни бумаги, ни полотенец, а спать на переполненных и сломанных деревянных нарах было почти невозможно. Койки стояли на отсыревших цементных блоках, матрасов узницам не выдавали, только серые, кишащие вшами одеяла. Они чувствовали себя грязными и отвратительными и были уверены, что в этом аду им не выжить. Мало кому удавалось.

И всё же, когда спустя всего три дня Хелена услышала свой номер – Свидерская не забыла о ней, и ее вызывали на прослушивание, – инстинкт выживания взял верх. Дунич была истощена морально и физически, чувствовала себя униженной и отчаянно переживала за мать. Позже она поражалась, что мысль о выживании, даже в аду, где невозможно было мыслить здраво, затмила всё.

«В то время, однако, я не понимала, каким дьявольским целям служит музыка в немецком концлагере. Я не знала, что нас заставят играть на фоне пламени и черного дыма из труб крематория»[183].

Хелена рассказывала, как ее отвели в блок № 12 на прослушивание: «К моему великому изумлению, я предстала перед Альмой Розе. Я сразу же ее узнала. До войны я была на концерте во Львове, где она и ее муж Ваша виртуозно исполнили концерт для двух скрипок Баха. Ее игра произвела на меня большое впечатление, как и ее карьера и необыкновенная красота. Ее темные волосы потихоньку отрастали, тут и там в них проглядывала седина».

Альма вручила Хелене скрипку и положила партитуру на пюпитр. «И я начала играть – это был экзамен ценою в жизнь», – вспоминала Дунич. Хелена осознавала, что не практиковалась уже несколько месяцев, но даже без подготовки, будучи запуганной и ослабшей, она выступила настолько уверенно, что Розе тут же приняла ее в оркестр. С тех пор Хелену стали называть Халиной, чтобы отличать от двух других Элен в оркестре.

Дунич не знала, как радоваться успеху на прослушивании, – она не могла представить разлуку с матерью. Когда примерно через неделю ей разрешили переехать в двенадцатый блок, Хелена не могла заставить себя попрощаться. И она, и Мария чувствовали себя растерзанными. Хелена вошла в барак, когда репетиция уже началась, и Альма не теряя времени посадила ее в первый ряд – к концертмейстеру бельгийке Элен Верник, которая была на одиннадцать лет моложе. На месте второй скрипки Хелена сменила Висю.

Вися не стала скандалить из-за понижения, напротив. «Она взяла меня под крыло», – вспоминала Хелена. Пробыв в Освенциме дольше, Вися решила опекать другую польку-нееврейку. Вместе с ней и Зосей Циковяк, бывшей участницей польского Сопротивления, они образовали сплоченную группу внутри оркестра и всеми силами поддерживали друг друга. Набожная католичка Хелена Дунич приобрела репутацию примирительницы: она всегда была готова утешить и периодически пыталась преодолеть польско-еврейский раскол. Позже она сожалела, что не сделала большего.

Летом 1943 года состав оркестра пополнила еще и Марго Анценбахерова. Поэтесса и языковед, Марго (род. 1915) была активной коммунисткой. Ее вместе с мужем Карелом арестовали в 1942 году в Пльзене (Богемия) за распространение антифашистских листовок. Марго сменила несколько тюрем, где ее пытали, прежде чем в июне 1943-го отправить в Освенцим. В лагере ее зарегистрировали как политическую заключенную-еврейку и набили номер – 46155. Красный винкель означал, что несмотря на еврейство Анценбахерова не подлежит отравлению газом, однако не гарантировал защиты от газовой камеры в случае болезни.

Родным языком Марго был чешский, но она также свободно владела немецким и английским и говорила на других языках. В Пльзене Анценбахерова преподавала иностранные языки, и их знание помогало ей выживать в лагере и ладить с представительницами разных групп внутри оркестра. В детстве Марго брала уроки игры на скрипке и гитаре, но она и представить не могла, что этих скромных познаний хватит, чтобы спасти ей жизнь; как только ей выдали ветхую робу, деревянные башмаки и подвязанные бечевкой брюки, она записалась в рабочий отряд.

Сохранились ее свидетельства 1979 года: «Мы целыми днями стояли в воде. Когда я повредила ногу, мне было велено… <…> взять ведра, вычерпать содержимое туалетов, погрузить на тележки и увезти. Это был ад»[184].

«Единственным спасением казалось, когда мне разрешали раздавать еду. Но я накладывала большие порции, и еды не хватало на всех. За это староста барака била меня по голове. Потом у меня началась желтуха. Я перестала есть то немногое, что нам доставалось. Меня отправили в штрафной отряд». Для многих это звучало как приговор, и Анценбахерова боялась, что не выйдет из лагеря живой.

Марго рассказывала, как для нее всё изменилось. Однажды она увидела, как сторожевая собака грызет кусок хлеба, и попыталась ласково заговорить с животным.

Я сказала: «Ты же знаешь, что я не сержусь на тебя? Ты делаешь то, чему тебя научили… <…> поделись со мной хлебом». Собака не отдала мне хлеб, но следила за каждым моим движением. Я села перед ней, протянула руку и стала с ней разговаривать, тихо и не спеша.