Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

в Амстердаме, был членом Амстердамской филармонии, играл на трубе и контрабасе и однажды даже выступал на концерте, где солировала Альма. Он несколько лет оплачивал для Флоры уроки игры на фортепиано, а в 1939-м настоял, чтобы она начала заниматься на аккордеоне и разучивала популярные мелодии. Однако Флора успела проучиться всего полгода, когда в мае 1940 года нацисты вторглись в Нидерланды и стали отбирать евреев для депортации. Флора и ее семья, получившие удостоверения с буквой «J», больше не могли выходить за пределы еврейского квартала. Зимой 1942/43 годов Флора купила поддельное удостоверение, которое позволило скрываться от нацистов. Она придумала легенду и регулярно меняла адреса. Однажды она нашла убежище в доме, где остановились два немецких солдата. Они захотели пригласить Флору на ужин. Девушка быстро сориентировалась и соврала, что у нее есть жених, который служит в СС и сейчас на фронте. «Но у меня земля горела под ногами», – вспоминала Флора[176]. Якобс вернулась домой к родителям, но в феврале 1943 года их всех арестовали и отвезли в Вестерборк, голландский пересыльный лагерь, через который прошло около ста тысяч голландских евреев, рома и политических заключенных. Большинство были отправлены в Освенцим и другие лагеря смерти.

Флора Якобс, голландская аккордеонистка

В Вестерборке Флора без особого энтузиазма – «мы не сошлись характерами»[177] – согласилась выйти замуж за немецкого еврея Эммануэля ван Праага, поскольку, по словам Флоры, тот в отчаянии полагал, что, если она выйдет за него, у него будет больше шансов остаться в Нидерландах и избежать депортации. В итоге брак с голландкой не помог, всех забрали в Освенцим. Нового мужа и мать Флоры отравили газом по прибытии, отца убили шесть месяцев спустя. Флора тогда не знала о судьбе единственной сестры: Беппи скрывалась от нацистов, но впоследствии была арестована и депортирована в Собибор, где погибла.

После прибытия в Освенцим Флора пробыла в карантинном блоке почти два месяца. «У меня были все болезни, какие только можно представить: и тиф, и чего только не было, – вспоминала она в интервью 1983 года[178]. – Может быть, мне оставалось дня четыре-пять… <…> другие заключенные говорили, что я умру или не пройду следующий отбор, если ничего не предприму».

И тут в карантинный блок зашел Франц Хёсслер, который к тому времени, увидев, каких успехов добилась Розе, живо интересовался оркестром. Он спросил, есть ли среди заключенных музыкантши.

«Я сказала, что играю на фортепиано. Он заявил: „Нет, никакого фортепиано“». Позже Флора призналась, что «даже если бы была врачом, сказала бы, что музыкант»[179].

Но к Хёсслеру подошла другая девушка, которая успела узнать у Флоры, что та на самом деле играет еще и на аккордеоне. Несмотря на слабость, голод и недостаток мастерства, Флора отчаянно хотела выжить, поэтому согласилась пойти на прослушивание. Она знала, что играет не очень хорошо, но надеялась, что поможет общая музыкальность. Спустя годы Флора вспоминала, как узнав, что ей досталось место в легендарном двенадцатом блоке, поняла: это «дверь в жизнь». В то же время ей было жаль Альму, которой пришлось сделать невероятно трудный выбор: по собственному признанию, Флора играла «баснословно мимо нот», при этом Розе, вероятно, понимала, что кандидатки, которым она отказывает, обречены на смерть.

Взяв Флору в оркестр, Альма согласилась дать ей уроки игры на аккордеоне. Она объяснила это особой признательностью и уважением к голландцам, которые так заботились о ней вплоть до ее последней попытки бежать в Великобританию[180].

Время от времени Мария Мандель обсуждала с Альмой, как продвигается процесс набора оркестранток. На свободные позиции Альма старалась найти компетентных музыкантов, но всё больше опасалась, что лагерное начальство не допустит, чтобы в оркестре было много евреек. Поэтому она обрадовалась, когда в начале октября 1943 года нашла скрипачку-нееврейку Хелену Дунич. Хелена (род. 1915) была опытным музыкантом, любила как преподавать, так и играть в свое удовольствие. В 1934 году она играла в Молодежном симфоническом оркестре Львова, в 1939-м – сдала экзамены по скрипке и теории музыки в консерватории Польского музыкального общества. Дунич получила диплом по педагогике в Университете Яна Казимира и давала частные уроки скрипки во Львове, когда в январе 1943 года их с матерью арестовали. Хелена была серьезной и вдумчивой. Она росла в обеспеченной католической семье, мать и два брата регулярно играли семейные квартеты. Когда началась война, один брат сразу же покинул Польшу, чтобы продолжить изучать химию в Англии – опасное путешествие, в ходе которого ему пришлось переходить реки вброд по шею в ледяной воде; другой присоединился к польскому Сопротивлению. Отец семьи в это время умирал от рака. В июне 1940-го его не стало. Хелена и ее мать Мария остались в квартире одни, и к ним подселили квартирантов.

В июне 1941 года нацисты вытеснили из Львова советские войска и переименовали город в Лемберг. Около двухсот тысяч львовских евреев оказались в смертельной опасности. Хелена вспоминала, как один из еврейских мальчиков, которым она давала уроки игры на скрипке при Советах, постучался в ее дверь с просьбой спрятать его дорогую скрипку. Она так и не узнала, что случилось со скрипкой, мальчиком и его семьей.

Хелену и Марию арестовали на рассвете морозным январским утром 1943-го – гестапо ворвалось в их квартиру по наводке. Женщины якобы были вовлечены в деятельность своего квартиранта, состоявшего в львовском подполье. Их увезли на допрос в СС и запретили разговаривать друг с другом по дороге. Перед началом допроса им приказали раздеться догола. В мемуарах, опубликованных в 2014 году, Хелена вспоминала: «Нас с мамой парализовало, что пришлось стоять голыми в присутствии мужчин. Этот мучительный стыд заставил нас почувствовать себя еще более униженными, беззащитными и ошеломленными»[181].

Хелена никогда не переживала столь глубокого и всепоглощающего стыда. С тех пор любовь к матери и неспособность ее защитить стали лейтмотивом ее жизни. Девять месяцев мать и дочь провели в тюрьме на Лонцкого, где содержались другие поляки, евреи и украинцы. Заключенные страдали от вшей, голода и скуки. Тридцатого сентября 1943 года их наконец погрузили в вагон для скота и отправили в неизвестность. По прибытии в Освенцим Хелена и Мария, ослабленные тремя сутками адского путешествия, пытались держаться вместе.

Их завели в барак и заперли на ночь, в очередной раз не оставив ни еды, ни питья. Там едва ли можно было найти грязное одеяло и место на деревянной доске или чем угодно