Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

Жан-Жак Фельштейн, сын одной из скрипачек. В 1995 году Виолетта дала ему интервью. Она рассказала, как поняла, что «следовало любой ценой задавить воображение и отодвинуть как можно дальше уверенность в неизбежности смерти»[165].

Ослабшая и истощенная, но полная решимости выжить, Виолетта вернулась в оркестр 4 ноября 1943 года – в годовщину смерти родителей, дату, которую она никогда не забывала. На некоторое время Альма поручила ей новую роль: таскать табуретки и пюпитры на игровую площадку у самого входа в лагерь. Но инвентарь был тяжелым, а Виолетта еще недостаточно окрепла. Она прихрамывала, задыхалась и не поспевала за остальными. Когда комендант лагеря Франц Хёсслер спросил, что за девушка выглядит как мусульманка – на лагерном жаргоне так называли тех, кто находился на грани смерти от истощения[166], – Альма вступилась за Виолетту и ответила, что это «одна из лучших скрипачек». Так Розе во второй раз спасла ей жизнь.

«Подкормите ее! Посадите на диету на три месяца», – ответил Хёсслер[167].

«Диетой» называлась дополнительная пайка: литр супа, сладкая овсяная каша и белый хлеб. Виолетта считала, ответ Альмы Хёсслеру не только обеспечил ей дополнительную порцию, в которой она так остро нуждалась, но и помог закрепиться в оркестре – с этого момента заключенные, ставшие свидетелями разговора, приняли Виолетту и «проявили участие»[168]. Включенность в коллектив была не менее важна, чем питание, Виолетта была всё еще очень слаба и страдала от осложнений на почки после перенесенного тифа. Вдобавок ее, как и многих, кого выдворили из лазарета, едва они успели пойти на поправку, постоянно мучила жажда.

Однажды ночью, в отчаянии, Виолетта выскользнула из блока и помочилась на снег. После тифа ей было по-прежнему сложно контролировать мочевой пузырь. На следующее утро, увидев след на снегу, староста блока Чайковская поняла, что произошло, и устроила несчастной взбучку. После этого случая Альма вернула Виолетту в оркестр и посадила к третьим скрипкам – ее роль сводилась в основном к тому, чтобы вовремя вступать и держать ритм. Однако Виолетта не собиралась халтурить за спиной у более талантливых, Розе была одинаково требовательна ко всем и не допускала фальшивых нот.

Зимой 1943 года двадцатидвухлетняя Рахела Зельманович, мандолинистка из Бендзина, тоже лежала в лазарете с тифом. Она была уверена, что умрет: «Было очень холодно, и шел снег. Но я была рада холодному ветру… Так меня лихорадило»[169].

Мы лежали без одеял, без одежды, голые. Я помню, как лежала рядом с другой женщиной, и мы пытались согреть друг друга… <…> а однажды утром я проснулась рядом с трупом… <…> и знаете, это не произвело на меня никакого впечатления. Мы были… Я думаю, нам казалось, что уже неважно: сегодня мы умрем, а если не сегодня, то завтра. Полная безнадежность. Как-то мимо меня проходил Менгеле и спросил: «А с этой что?» Ему ответили: «Она из капеллы», и он пошел дальше. Не тронул меня[170].

Когда в лазарете решили, что Рахела достаточно поправилась и ее можно выписать, Чайковскую вызвали как старосту блока, чтобы та отвела ее обратно в барак. Рахела была настолько слаба, что не могла идти без посторонней помощи. От холода и сырости земля под ногами была ледяной.

Я попросила ее дать мне руку. Она не захотела… Я ползла до самого блока на четвереньках… <…> Когда я добралась, она бросила на меня пренебрежительный взгляд… <…> Тогда Ривка [Регина Купферберг, голубоглазая девушка из Бендзина, горничная Альмы] сказала: «Рахела, тебе нужно начать есть». Постепенно, очень осторожно, не слишком большими порциями, каждую четверть часа она клала мне что-нибудь в рот, и так постепенно ко мне возвращалась энергия. Мы были командой. Как нас учили в молодежных движениях[171].

Не совсем понятно, почему взрослая полька относилась к некоторым еврейским девушкам с едва скрываемым презрением. Перед отправкой в Освенцим бывшая учительница Чайковская провела несколько месяцев в тюрьме в Тарнуве, где подверглась пыткам. Жизнь в лагере, где насилие было нормой, часто выявляла худшие качества облеченных какой бы то ни было властью. Подобное поведение вылилось в многочисленные истории о черствости поляков по отношению к евреям, а еврейки в оркестре стали лишь больше держаться за небольшие дружеские группы, в основном образовавшиеся по языковому принципу.

Болезни постоянно преследовали оркестранток, даже несмотря на небольшие улучшения в уровне жизни. Не прошло и недели с момента вступления Альмы в должность дирижера, как старшая из незамужних сестер-евреек из Берлина, Хелена Кронер, скрипачка с консерваторским образованием, заболела тифом. Хелену не «отбраковали», но она всё равно умерла в лазарете в августе 1943 года. Ей было пятьдесят восемь, она провела в оркестре всего несколько недель[172].

Хелена и ее младшая сестра Шарлотта прибыли в лагерь четырьмя месяцами ранее, 29 июня. Обе были измождены – их мать депортировали в Терезиенштадт, и им почти год пришлось скрываться в Берлине, пока на них не донесли. К сожалению, об этих двух женщинах известно трагически мало. Они не влились ни в одну из групп, сложившихся внутри оркестра, вероятно в силу возраста и несравнимо большего таланта. Неясно, как Хелене и Шарлотте удалось избежать отправки в газовую камеру сразу же по прибытии в лагерь, возможно это было связано с их статусом политических заключенных: сестер Кронер арестовали как евреев в бегах, они, в отличие от многих других, не сдались нацистским властям, получив извещение о депортации. Аномалия нацистской бюрократии будто отсрочила неизбежное. Однако, скорее всего, в лагере знали, что Чайковская ищет хороших музыкантов, а сестры Кронер были настоящими виртуозами. Смерть Хелены стала тяжелым ударом для ее младшей сестры Шарлотты. Ей самой на тот момент было пятьдесят шесть. В оркестре Шарлотту часто называли тетушкой Кронер (из-за возраста и доброго материнского отношения к младшим девушкам, которым она иногда помогала заправить постель), а иногда – ласково – Лолой. Лола была опытной флейтисткой: она получила классическое образование и играла в симфоническом оркестре. В Берлине она давала частные уроки. В оркестре над Лолой часто подшучивали за привычку, несмотря на строгость Альмы, дремать на репетициях. Иногда ее приходилось будить, чтобы она успела вовремя вступить. После смерти Хелен Шарлотта осталась самой старшей участницей и одной из самых тихих. Она мужественно продолжала играть, несмотря на утрату сестры, с которой прожила всю жизнь, в том числе последние месяцы жестоких лишений. Когда девушки играли плохо, Альма всегда напоминала им, что только оркестр может сохранить им жизнь, а