Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

«Это было гротескно», – вспоминала Китти Харт, которую подростком отправили в Биркенау вместе с матерью в апреле 1943 года. «Альма Розе лебезила перед руководством лагеря, чтобы сохранить привилегии и прежде всего чтобы и дальше жить музыкой, как бы плачевно ни звучал странный набор инструментов, составлявших оркестр», – писала она в 1981 году[151].

«Конечно, мы вызывали зависть, – признавала Элен, – но это невозможно вообразить, не пройдя через это. В том, что я оказалась там, не было моей вины»[152].

Вероятно, ничто так не повлияло на чувство собственного достоинства оркестранток как разрешение носить нижнее белье. Им выдавали больше одного комплекта, что позволяло стирать сменный. Польская заключенная Станислава Гоголовская, не состоявшая в оркестре, рассказывала, как преобразилась ее подруга Халинка (предположительно скрипачка Хелена Дунич – так во избежание путаницы звала ее Альма). «Она изменилась до неузнаваемости», – вспоминала Станислава в 1973 году в мемуарах.

Она, как и все заключенные в оркестре, чисто и опрятно одета… <…> выглядит отдохнувшей и много улыбается. Она говорит, что блок, в котором она живет, совершенно не похож на наш, что там чисто, что там кровати с маленькими подушками, набитыми соломой, и чистые одеяла, и все застелено белым постельным бельем, а еще они не ходят на перекличку[153].

Элен делилась, как «потрясающая» Альма в первые месяцы своего дирижерства упорно добивалась этих привилегий и удобств для оркестра: «Но удивительнее всего было то, что ей удавалось играть прекрасную музыку»[154].

Часть барака была отведена под репетиции, которые при Альме – в дополнение к ежедневным выступлениям – обычно длились около восьми часов. Достаточно радикальное требование, учитывая, что профессиональный оркестр с музыкантами, получившими консерваторское образование, обычно репетирует около трех-четырех часов в день. Режим, введенный Альмой, особенно тяжело давался юным исполнительницам – многие никогда раньше не играли в оркестре.

День оркестранток начинался рано. На первую перекличку часто поднимались около 3:30 утра, хотя теперь она проводилась внутри барака. Затем девушки собирали и настраивали инструменты в прилегающей репетиционной, чтобы уже в 5:30 играть на улице, пока другие заключенные маршируют на смену. При Альме в оркестре было тяжело, но не так тяжело, как таскать камни или в конце дня тащить трупы других узниц.

Розе не только стремилась улучшить условия для оркестранток, но и искала новых талантливых исполнительниц среди тысяч женщин, которых осенью и зимой 1943/44 годов еженедельно доставляли в Освенцим эшелонами. Альма не оставила ни дневника, ни писем, не удалось найти никаких свидетельств того, как она вела переговоры с администрацией лагеря, чтобы заполучить новых музыкантов. После жутких дней, проведенных в опытном блоке, она знала, что жизнь еврейки в лагере полна опасностей. Теперь она могла спасти себя и других, погрузившись в музыку.

Наблюдая за работой нового дирижера, оркестрантки сходились во мнении, что Альма требовательна, но никогда не просит от музыкантов больше, чем готова дать сама.

«Альма была очень гордой! – вспоминала одна из скрипачек. – Она могла дать отпор эсэсовцам… Альма всегда держалась с достоинством, выпрямив спину, она никогда им не улыбалась, всегда говорила с ними серьезно, без подобострастия»[155]. Чтобы играть на уровне, которого требовала Розе, оркестру были необходимы инструменты более высокого качества. По словам Сильвии Вагенберг, «Альма сама выбирала лучшие инструменты из тех, что привозили в лагерь новоприбывшие»[156]. Скрипки, аккордеоны и мандолины сваливались вместе с другим конфискованным имуществом на складах, которые в лагере называли «Канадой» – издевка над поляками, считавшими Канаду богатой страной. В личном распоряжении Альмы оказалась качественная и довольно дорогая скрипка, пусть ее и нельзя было сравнить с драгоценным инструментом, оставшимся в Нидерландах. Розе хранила скрипку в репетиционной в специальном шкафу, который для нее соорудили лагерные плотники.

Иветт Ассаэль вспоминала, что после того, как Альма раздобыла более качественные инструменты, всегда находился «кто-то, кто ехал в Берлин», чтобы достать новые струны или другие необходимые принадлежности. А когда осень сменилась зимой, Альма избавила девушек от необходимости стоять на улице в мороз и дождь, продемонстрировав надзирателям, как быстро инструменты приходят в негодность в таких условиях. Тем не менее оркестранткам всё равно приходилось играть на холоде и ветру, и некоторые даже смастерили перчатки, которые хоть немного защищали пальцы[157]. С самого начала Альма настаивала, чтобы у ее музыкантш были собственные ноты – она не хотела зависеть от мужского оркестра. Все партитуры, фортепианные партии, нотные тетради и другие приспособления вроде пюпитров теперь предоставлялись непосредственно администрацией лагеря. Сильвия рассказывала, что Альма брала «основную партитуру для фортепиано, которую затем оркестровала».

Вскоре Розе попрощалась с несколькими нееврейскими участницами оркестра, зная, что им не грозит опасность оказаться в газовой камере, как еврейкам. По словам скрипачки Хелены Дунич, Альма всегда следила, чтобы женщины, исключенные из ансамбля, попадали в «хорошие отряды»[158]. Решение об исключении кого-то из неевреек она принимала, руководствуясь музыкальными соображениями. Ее первым приоритетом было лучшее звучание, что потребовало замены некоторых мандолин на скрипки, независимо от этнической или религиозной принадлежности музыкантов. Польскую мандолинистку Ирену Валащик оставили в блоке в качестве старосты общежития, как и Фуню Барух, бывшую школьную учительницу, которая вместе с Чайковской собирала оркестр. Барух страдала от лицевого паралича. Хенрика Бжозовская, скрипачка и ярая польская патриотка, с приходом в оркестр Альмы покинула его по собственному желанию.

Альма произвела и другие перестановки, как только смогла оценить уровень остальных музыкантш. Она понизила некоторых менее способных еврейских девушек, например бельгийскую скрипачку Эльзу Миллер, до третьей скрипки, но повысила Элен Верник, звездную скрипачку из Брюссельской консерватории, до концертмейстера, фактически сделав ее вторым человеком в оркестре. Розе пыталась спасти столько жизней, сколько было в ее силах. Ее предшественница стремилась к тому же, но последствия иногда оказывались катастрофическими. Однажды Чайковская привела в оркестр свою подругу Данку Коллакову и поставила играть на цимбалах вместо гречанки Лилиан Менаше. Когда Лилиан, еще школьнице, пришлось покинуть ансамбль, она заболела и была отправлена в газовую камеру. Без защиты, которую обеспечивал оркестр, у шестнадцатилетней Менаше не было ни единого шанса. Отец девочки, депортированный вместе с ней из Салоник, играл в мужском оркестре лагеря. В записке, которую ей удалось передать, Лилиан писала: «Милый папа, я боюсь, что больше никогда тебя не увижу. Боюсь, что больше никогда не увижу маму. Пошли мне благословение».

Несколько дней спустя ее отец, доктор Альберт Менаше, как обычно, играл в