Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

Нижней Силезии, а Анита еще почти пять месяцев провела одна в тюрьме Бреслау. Наконец ее вызвали подписать документ, в котором говорилось, что она отправляется в Освенцим «добровольно». Девушке выдали гражданскую одежду, и она стала ожидать пересылки.

Путешествие Аниты не было похоже на путешествие других депортированных, ее отправили в лагерь на поезде, оборудованном камерой для заключенных. Ласкер прибыла в Освенцим поздно ночью. Как и все, она запомнила черные фигуры в плащах, лай собак и постоянные окрики. Самым важным отличием стало отсутствие «отбора». Анита была с горсткой представших перед судом и приговоренных к тюремным срокам. «Таким образом, нас классифицировали как… <…> уголовников. Это означало, что нас нельзя было сразу отправить в газовую камеру – на случай повторного вызова в суд. Очевидно, лучше было прибыть в Освенцим в статусе осужденного преступника, чем невиновным».

На рассвете следующего дня, холодным декабрьским утром, Аниту подвергли обычным унизительным процедурам. Ее раздели, побрили и вытатуировали номер 69388. Она поняла, что ее лишили не только одежды, «но и любых остатков человеческого достоинства». «Я стала неотличима от всех, кто меня окружал», – вспоминала Ласкер[202].

Во время регистрации и обработки от вшей заключенная, которой поручили Аниту, завалила ее вопросами. Сначала она попросила у Аниты ее ботинки. По ее словам, их в любом случае бы забрали. Видя, что выбора нет, Анита согласилась. Она и не представляла, насколько судьбоносным окажется подарок. При этом она обронила, что играет на виолончели – «лишняя информация в таких-то обстоятельствах»[203].

Реакция девушки была мгновенной и неожиданной. «Это фантастика! – воскликнула она. – Это твое спасение». Она велела Аните ждать. Анита, всё еще обнаженная, но уже с зубной щеткой в руке, забеспокоилась, не смерти ли в газовой камере она дожидается. Вместо этого ее встретила хорошо одетая красивая женщина в пальто из верблюжьей шерсти и с платком на голове.

«Я понятия не имела, кто передо мной. Надзирательница или заключенная? Меня совершенно сбило с толку то, насколько хорошо она была одета. Она сказала, что ее зовут Альма Розе и что она просто в восторге от того, что я виолончелистка. Спросила, откуда я родом, у кого училась и так далее. Всё это было похоже на сон».

«Она тоже сказала: „Это твое спасение“. Но добавила, что я не смогу играть сразу. Мне нужно пройти прослушивание, а до этого времени – вернуться в карантинный блок». Анита вспоминала, что «к большому счастью» ожидание быстро закончилось. В начале декабря 1943 года исполненный энтузиазма Франц Хёсслер лично пришел в блок, чтобы вызвать «виолончелистку» на прослушивание.

На фото Аните Ласкер около тринадцати лет. Она берет уроки игры на виолончели у Лео Росталя. Берлин

Возможность быть не просто номером, а «виолончелисткой» позволила Аните вспомнить, что она по-прежнему человек, что жизнь стоит того, чтобы за нее бороться. «Я еще не растворилась в серой массе безымянных, безликих людей»[204]. На прослушивании она сыграла медленную часть концерта Боккерини, а затем – с оркестром – «Военный марш» Шуберта. Произведение было по силам Аните, но вскоре она его возненавидела. К тому моменту она не играла уже около двух лет, но понимала, что реального риска провалить прослушивание нет, Альма и другие оркестрантки отчаянно нуждались в басовом инструменте. Уже на следующий день она переселилась в музыкальный блок и со всеми перезнакомилась, отвечая на многочисленные вопросы о внешнем мире.

Еще одной причиной не только постараться выжить, но и сохранить человеческое достоинство, была Рената. Анита утратила надежду когда-либо увидеть сестру снова, после того как ту забрали из тюрьмы в Бреслау. Однако почти через неделю после прибытия Аниты в Освенцим девушки воссоединились самым невероятным образом.

Рената прибыла в лагерь с группой заключенных из Яворской тюрьмы. Она заметила рядом с девушкой, которая ее регистрировала, знакомые ботинки из свиной кожи, черные с красными шнурками. Раз та их не надела, вероятно, надеялась обменять. Рената, уверенная, что узнала ботинки, спросила, как они достались девушке. Та ответила, что ботинки ей отдала одна из недавно прибывших, музыкантша. Рената тут же поняла, что речь идет об Аните. Должно быть, не надеясь сохранить туфли и увидев, как они понравились регистрировавшей ее заключенной, она сама их отдала. С учетом размеров Биркенау и количества людей, проходивших через лагерь, такое совпадение было «самым настоящим чудом», как позже писала Анита. «Всё та же девушка влетела к нам и попросила меня немедленно пойти с ней в приемный блок. Она сказала: „Мне кажется, твоя сестра здесь“. Я бросилась туда и увидела ее. Это было невероятно»[205]. Рената была в очень плохом состоянии, и ее здоровье стало стремительно ухудшаться, как только она очутилась в карантинном блоке. И хотя радость воссоединения дала сестрам дополнительный стимул жить, Анита понимала, что долго в карантинном блоке Рената не протянет.

От прежней Ренаты ничего не осталось. Это было ужасно. Ее внешний вид и общее состояние были так плохи, что ее не пускали в наш блок. Так что она приходила и ждала на улице, пока я дам ей суп или что-нибудь еще. У нее на ногах появились огромные гнойные язвы, которые никак не заживали из-за недостатка витаминов. А потом она подхватила тиф. Бывали моменты, когда я надеялась, что она тихонько умрет и ее страданиям придет конец. Было страшно смотреть, как она тает[206].

Ренату перевели в Ревир, где она каким-то чудом не умерла от тифа, но вышла оттуда еще более истощенной. Аните пришла в голову чрезвычайно рискованная идея. Она спросила Марию Мандель, может ли Рената стать посыльной. Юная виолончелистка поставила всё на то, что в оркестре, которым Мандель так гордилась, она незаменима, поэтому ее не накажут за то, что она осмелилась просить за сестру.

Анита не ошиблась. Мандель вежливо выслушала ее, спросила, в каком блоке она живет, и вскоре Ренату назначили посыльной, а значит, она могла рассчитывать на чуть лучший рацион и условия содержания.

Ричард Ньюман пишет, что Анита сделала еще кое-что, чтобы обеспечить выживание сестры: через заключенного Генри Майера, который, как и Ласкеры, был депортирован из Бреслау и находился в Освенциме, она достала лекарства для Ренаты. Майер вместе с Мишелем Ассаэлем – братом Лили и Иветт – состоял в отряде, в обязанности которого входила доставка различных грузов. Они также играли в мужском оркестре и смогли передать необходимые Ренате лекарства через Аниту и