Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

о поведении евреек свидетельствуют о глубоко укоренившихся предрассудках с обеих сторон. Как бы она ни хотела, навести мосты ей не удавалось. Она отдавала себе отчет в напряженных отношениях между польками-католичками и еврейками, однако настаивала на том, что эта напряженность произрастала не из антисемитизма, а из «жесточайшего голода, который в немецком лагере оказался сильнее идеалов солидарности, гуманизма и сочувствия»[216].

Анита вспоминала: «Евреи считали всех поляков антисемитами. Позже я узнала ужасные истории об их страданиях». В интервью со мной у себя дома в 2023 году она уточнила: «Почему вы должны делиться с людьми, с которыми едва можете говорить? Я их понимаю. Это был вопрос выживания»[217]. Спустя почти пятьдесят лет после окончания войны Анита и Хелена начали обмениваться письмами. Только тогда обе женщины поняли, что между ними гораздо больше общего, чем различий. Обе происходили из обеспеченных интеллигентных семей, где ценилась музыка. Но жизнь в противоестественных, адских условиях извращала нормальные реакции и способствовала процветанию предубеждений. Хелена сожалела, что не сделала больше, чтобы преодолеть разногласия, но подчеркивала, что была робкой с рождения, а в лагере «пребывала в постоянном ужасе»[218].

Хелена считала себя тихой интеллигенткой, не оправдавшей собственных ожиданий, но, как и большинство переживших Освенцим, утверждала, что тем, кто там не был, не понять происходившего в лагере. «Это всё огромный стресс и ощущение, что собеседники не понимают нас и не вникают по-настоящему в то, что мы говорим. Моего немецкого и английского не хватает, чтобы выразить все мои мысли и чувства, и, в конце концов, я не хочу обнажать свои самые глубокие переживания»[219].

В начале 1990-х польская скрипачка Зося Циковяк в письме уверяла Аниту, что с нетерпением ждет, «когда они смогут встретиться, чтобы откровенно поговорить и прояснить все недоразумения, которые в то время могли возникнуть из-за языкового барьера». «Я думаю, сейчас, десятилетия спустя, мы могли бы обнаружить много общего в том, как переживали болезненный опыт, каким стал для нас Освенцим»[220].

Напряженные дискуссии о том, что происходит в других частях лагеря и как им вести себя в этих обстоятельствах, были неизбежны в таком разношерстном коллективе. Как и все еврейские заключенные в Освенциме, еврейские оркестрантки беспокоились о родных, которых, скорее всего, отравили газом по прибытии. Время от времени женщины обсуждали будущее и что они будут делать, если выживут. Группу сионисток интересовала в основном остальная Европа, они представляли, где смогут поселиться, если не погибнут в лагере. Лидером этой группы была немецкая скрипачка Хильде Грюнбаум, которая отказалась от возможности бежать в Палестину и осталась в Берлине, чтобы поддерживать арестованную мать. Хильде делала всё возможное, чтобы еженедельно отмечать шаббат, в первую очередь с оказавшимися в Освенциме девушками из «Хахшары», молодежной сионистской организации, готовившей будущих переселенцев. В группу также входили мандолинистка Рахела, помощница Альмы Регина – обе из Бендзина, – а также блок-флейтистки из Германии Карла и Сильвия Вагенберг.

Во время собраний этого импровизированного кружка Хильде читала отрывки из книг, которые ей удалось достать в лагере: немецкую литературу, в том числе «Фауста» Гёте и стихи Рильке, а также отрывки из «Пиркей авот», собрания еврейских мудростей и советов по поведению и отношениям. Хильда также записывала молитвы в маленький календарь, подаренный ей подругой Аннелизе Борински. Аннелизе, еще одна немецкая еврейка из Берлина, работала вожатой на ферме «Хахшары» в Аренсдорфе. Она была на четыре года старше Хильде. Девушек вместе депортировали в Освенцим, и Аннелизе удалось устроиться в лагерную прачечную, а затем и в швейную мастерскую, где она выживала отчасти за счет шитья кукол для эсэсовок. Как у переписчицы у Хильде был доступ к бумаге: она передала Аннелизе блокнот, в который тайком писала о жизни в лагере, еще она мастерила из бумаги свечи, чтобы зажигать по субботам. Такие совместные вечера укрепляли моральный дух группы. Они дарили девушкам надежду выжить и после окончания войны воплотить сионистскую мечту, переехав в еврейское государство в Палестине, Эрец-Исраэль. Жить на земле, где не будет гонений.

Рахела всю жизнь помнила, как эти собрания придавали ей сил. «У Хильде была энергия», – вспоминала она в 1984 году:

Она объединяла нас всех. Присоединиться могла любая желающая… <…> Все должны были одеться нарядно, то есть не так, как мы одевались каждый день. Если у нас была сменная рубашка, мы надевали эту чистую рубашку и юбку… <…> Карла знала иврит… <…> была Библия… <…> и в ней какой-то стих, мы немного пели, сидели вместе… <…> вот так группа и смогла выжить… <…> и до сих пор мы вместе»[221].

Анита близко дружила с Хильде, но была не большей сионисткой, чем Альма, с которой Хильде спорила на эту тему. Хильде считала, что пока «другие боролись за выживание, у Альмы был свой план». Грюнбаум рассказывала: «Она часами спорила со мной, убежденной сионисткой, чтобы я оставила мысли о поездке в Израиль после освобождения, потому что она собирала оркестр, с которым планировала отправиться в мировое турне»[222]. Хильде знала, что Розе хотела видеть ее в этом оркестре, но сопротивлялась.

Бельгийская вокалистка-любительница и мандолинистка Фанни Корнблюм (Большая Фанни) в 1996 году вспоминала: «Все мы, безусловно, крепко держались за жизнь и имитировали жизнь на свободе, устраивая товарищеские дискуссии». За этими дискуссиями часто наблюдала Джулия Струмза, греческая скрипачка, которая помогла Виолетте Зильберштейн на прослушивании. «Я помню ее как очень мягкую, сдержанную девушку, которая никогда не принимала участия в подчас довольно жарких спорах, которые мы вели, – рассказывала Фанни брату Джулии Жаку, игравшему в мужском оркестре, после войны. – Джулия всегда держала нейтралитет. Ей не хватало бойцовского духа, чтобы выжить в этом царстве смерти»[223]. Джулия избежала отбора, но умерла от тифа в Бельзене в 1945 году.

И всё же через три месяца под руководством Альмы оркестрантки научились успешно скрывать закулисные противоречия и на ежедневных выступлениях демонстрировать сыгранность. Осенью 1943 года жестокости стало еще больше – в лагерь регулярно прибывали массовые транспорты евреев, большинство из которых отправляли в газовые камеры сразу по прибытии. Биркенау становился всё более безжалостной и эффективной фабрикой убийств. Началось строительство третьего перрона. По завершении, в начале 1944-го, поезда с узниками приходили непосредственно в лагерь, на разгрузочную платформу в нескольких минутах ходьбы от крематориев.

Еще до завершения строительства нового перрона в четырех действующих крематориях Биркенау (пронумерованных от II до V, крематорий I уже не функционировал) сжигалось до 4500 трупов в день, а