Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

Поскольку оркестр репетировал в своем блоке в любое время суток, некоторые заключенные вспоминали, как, едва сойдя на перрон Освенцима, слышали музыку. Они уговаривали себя, что в месте, где звучит прекрасная музыка, всё должно быть в порядке. Легко представить, как сложилось представление, что играть или репетировать во время отбора в пределах слышимости новоприбывших – всё равно что играть на отборе, вводя узников в заблуждение, будто они оказались в культурном месте, а не на фабрике смерти.

Немецкая аккордеонистка Эстер Лёви знала, что прибывающие в лагерь часто слышали, как девушки играют или репетируют. Это было еще до того, как нацисты построили новую железную дорогу прямо к крематорию. «Самое ужасное, что они думали: „О, там, где играет музыка, не может быть плохо“, – вспоминала Эстер в 1995 году. – Но мы-то точно знали, куда идут эти поезда, и ничего не могли сделать. Мы не могли их предупредить. У нас за спиной стояли эсэсовцы»[244]. Эстер добавила, что, играть для заключенных, уходящих на работу, было «не так уж страшно», по-настоящему тяжело было наблюдать, как они возвращаются, разбитые от усталости, или несут тела товарищей: «В эти моменты у всех нас наворачивались слезы».

Рахела соглашалась, что оркестр был частью ужасного притворства: «Да. Иногда мы играли, когда прибывал транспорт. Они рассаживали нас там, впереди, чтобы одурачить прибывших. Те видели оркестр и шли дальше[245]. Я помню, как Иветт… <…> всегда стояла там и плакала. Однажды пришел гестаповец и сказал: „Нам не нужны рыдающие, или уберите ее, или все улыбайтесь. Вам запрещено здесь плакать“».

«А как смеяться и улыбаться, видя то, что видели мы?»[246]

В лагере Альма была предметом сплетен: некоторые обвиняли ее в том, что она «живет как королева»[247], другие – в том, что она жестока и злоупотребляет положением «еврейской капо». В оркестре многие исполнительницы, особенно молодые, боготворили Альму и благоговели перед ее музыкальным дарованием. Элен Верник, мечтавшая стать профессиональной скрипачкой, с благодарностью вспоминала, как Альма «научила ее, что вальс нельзя играть строго, он должен звучать как прыгающий мячик». «Она любила вальсы, и если она играла, например, „Цыганские напевы“ Сарасате, это было истинное удовольствие», – рассказывала Верник. Элен, как и остальные девушки, понимала, что их собственная жизнь зависит от того, продолжит ли Альма придерживаться намеченного курса.

Альма всегда держала с оркестром некоторую дистанцию. Выходя из своей комнатки в репетиционную, она ожидала, что все встанут – ритуал, несколько театральный для Освенцима, но совершенно естественный для любого профессионального оркестра. Хелена Дунич, первая скрипка оркестра, как и Элен Верник, спустя годы вспоминала, что говорила с Розе, не знавшей польского, лишь дважды: когда ее приняли в оркестр и когда она, убитая горем из-за смерти матери и ослабленная перенесенным тифом, спросила Альму, возможно ли облегчить нагрузки. «Она проявила понимание, – вспоминала Хелена. – Хотя разговор был холодным и лишенным всякой доброты»[248]. На несколько дней Хелену освободили от репетиций, чтобы она могла набраться сил.

«У нашего отряда было не так много времени на разговоры, – делилась Хелена в другом интервью. – Альма в основном проводила время в одиночестве в своей комнате».

Зося Циковяк соглашалась с этой оценкой, считая, что Розе не искала близкой дружбы ни с кем из оркестранток: «Она была довольно закрытой. Музыка была для нее всем. В этом было ее спасение, но в этом была и ее главная драма. Она завораживала не только игрой, но и тем, каким человеком была»[249].

Очевидно, существовало несколько разных версий Альмы, и отчасти именно благодаря сложности ее натуры трагическая история Розе вызывает такой сильный отклик. Альма была одинока, и в то же время несколько человек в лагере утверждали, что были с ней близки. Она внушала преданность и в то же время вызывала зависть. Даже музыкантши, обвинявшие Розе в слишком близком сотрудничестве с лагерным начальством, признавали, что она сыграла решающую роль в их выживании.

Так же, как не было двух людей с идентичным опытом пребывания в Освенциме, не было двух людей с идентичным образом Альмы. Регина Купферберг, девушка из польского Бендзина, которую Альма взяла в личные помощницы якобы за красивые глаза, видела, как Розе испытывала ежедневный стресс от огромного груза ответственности. «Она не спала по ночам, записывала музыку по памяти, – вспоминала Регина в 1984 году[250]. – Она нравилась мне, но постоянное напряжение уничтожало всякую возможность настоящей дружбы». Регина чувствовала, что близость к Альме позволила ей понять, что значит быть настоящим художником:

По утрам я готовила ей завтрак, хотя готовить было не из чего. Разводила огонь, чтобы сделать чай, но если вода кипела меньше, чем нужно, она сердилась. Она выходила из себя, а после просила прощения. Она была прекрасным примером настоящего художника – очень скромной, при этом какие-то вещи нужно было делать ТОЛЬКО ТАК и никак иначе. У нее был абсолютный слух, поэтому иногда, если чайник не гудел достаточно долго, чтобы вода успела закипеть, она сердилась. Я не злилась на нее, но жить с таким художником трудно. Подруги говорили мне: «Тебе-то было легко», но я так не чувствовала[251].

Временами Регина ощущала себя изгоем и скорее не участницей оркестра, а подсобным рабочим, которому поручают грязную работу, например чистку обуви.

Выстроить с Альмой более близкие рабочие отношения, чем большинству других музыкантш, удалось гитаристке Марго Анценбахеровой, поэтессе и бывшей активистке чешского коммунистического сопротивления. Вместе Марго и Альма переписали текст популярной в те годы песни «In mir klingt ein Lied», незабываемый этюд ми мажор Шопена. Шопен как польский композитор был в лагере под запретом. В надежде выразить бесконечную тоску по тишине и свободе женский оркестр пытался исполнять песню в слегка измененной версии, пусть и по-прежнему на немецком под тем же названием, однако эсэсовцы пресекали подобные попытки. Они заявили, что песня слишком печальна, и велели Розе переписать текст. Она отказалась, и в итоге этюд играли лишь изредка в уединении барака. Рут Бассен, немецкая еврейка, игравшая на пикколо, флейте и кларнете, – ее взяла в оркестр еще Чайковская – рассказывала, как долгие годы пела эту песню едва ли не ежедневно, и она всегда живо напоминала ей об Альме[252].

Однако самые близкие отношения установились у Альмы вовсе не с кем-то из оркестра.

Молодую еврейскую студентку-медика Маргиту