Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

иногда и больше[224]. В основном это были евреи, но нацисты уничтожали также тысячи рома и представителей других меньшинств, а также советских военнопленных и польских политзаключенных, не прошедших отбор в санчасти. Иногда тела убитых сжигали в ямах неподалеку от крематория V. Смрад смерти был всепроникающим, запах обугленной плоти ощущал в лагере каждый; пепел от человеческих останков оседал внутри инструментов – слой мелкой черной пыли обнаружили только после войны.

Оркестру приходилось играть, невзирая на бойню вокруг. Бельгийская скрипачка Элен Верник вспоминала, как однажды они выступали, пока мимо маршировала группа бельгиек.

Одна из женщин узнала меня и воскликнула: «Элен, это вы?» Я зашлась в слезах. Альма была в ярости. Когда мы вернулись в музыкальный блок, я всё еще плакала. Она отвесила мне пощечину, чтобы привести в чувство, и сказала, чтобы я не смела больше давать волю нервам. Шоу должно продолжаться. Я больше никогда не теряла самообладания. Я никогда не держал зла на Альму, потому что усвоила урок[225].

Элен в основном старалась не думать о том, что происходит в остальной части лагеря, хотя «крематорий находился в ста метрах». «По ночам забор из колючей проволоки вокруг нашего блока искрил. Отбракованные шли на смерть с песней. Это было ужасно, – рассказывала она в 1997 году. – Иногда, если удавалось сконцентрироваться, думать только о работе и музыке, мы почти забывали, где находимся… <…> а потом приходилось возвращаться в реальность»[226]. Однако все реагировали на происходящее по-разному, и иногда женщинам не удавалось сбежать от жуткой правды жизни в Освенциме. Так, 23 октября 1943 года в лагерь прибыл транспорт с 1800 евреями из Берген-Бельзена. Эти семьи заплатили большие деньги за визы в страны Латинской Америки, но по прибытии в Бельзен им сказали, что их перенаправят в Дрезден, а багаж последует за ними. Люди поняли, что их обманули, только сойдя на перрон в Биркенау.

Женщин повели в крематорий II, мужчин – в крематорий III. Когда женщинам приказали раздеться и эсэсовцы принялись стаскивать с них кольца и часы, одна из узниц бросила одежду на голову старшего сержанта СС Шиллингера, выхватила у него револьвер и трижды выстрелила. Ей также удалось попасть в сержанта Эммериха. Завязалась драка, другие разъяренные женщины бросились на нацистов с кулаками. Они умудрились укусить одного эсэсовца за нос и расцарапать лица другим. Быстро прибыло подкрепление, и всех прибывших расстреляли на месте, закидали ручными гранатами или затолкали в газовые камеры. Шиллингер погиб. Эммерих выжил, но остался хромым.

На следующий день охранники отомстили заключенным, открыв беспорядочную стрельбу со сторожевых вышек. Тринадцать узников были убиты, четверо тяжело ранены и еще сорок два получили менее серьезные ранения. Музыкальный блок находился прямо под одной из вышек, оркестрантки с большой вероятностью слышали смертоносный шквал прямо во время репетиции[227]. При этом некоторые «бурные дискуссии» в блоке № 12 не выходили за рамки бытовых вопросов. В конце жизни Хелена вспоминала, что в ее группе одной из самых популярных тем для обсуждения после одной на всех сигареты было «всё, что связано с едой, то есть любимые блюда и способы их приготовления»[228]. Однако она также рассказывала, что «постоянно обсуждалась этическая дилемма и моральный конфликт, должны ли они вообще играть», – деталь, которая, похоже, противоречит воспоминаниям остальных оркестранток. В интервью 2022 года Анита утверждала, что намеренно избегала подобных мыслей, ее волновало только выживание. «Жизнь каждой из нас сводилась к тому, чтобы дожить до следующего дня, – заметила она. – Я сбегала в музыку. Я многого не помню о лагере. Я замыкалась в себе и проигрывала музыку в голове»[229].

Музыкантши не то чтобы не знали о происходящем – об убийствах за пределами музыкального блока сообщали дым и запах. Кроме того, в лагере существовала развитая система неформальной передачи информации. Иногда оркестрантки узнавали новости от знакомых посыльных, таких как Рената Ласкер, сестра Аниты. Польская скрипачка Зося Циковяк также вспоминала: «Из нашего блока, несмотря на так называемую изоляцию, которую вводили во время массовых железнодорожных перевозок евреев… <…> через щели в неплотно пригнанных досках мы видели прибытие и отправление эшелонов с людьми и отборы, не говоря уже о пламени и дыме из крематориев неподалеку и всепроникающей вони горящих трупов»[230]. Иногда из труб валил настолько густой дым, что было не различить солнца, а с наступлением темноты узницы видели жуткое алое зарево, как будто горел дом. Даже в ясные ночи оно затмевало звезды.

«Иногда мы плакали, но не всегда, – рассказывала Элен Верник. – Что мы могли сделать для других заключенных? Конечно, мы вызывали зависть. Но это невозможно представить, не пройдя через это». Она добавила, что музыка, «возможно, позволяла другим узникам хоть на мгновение подумать о чем-то, кроме обстоятельств, в которых они находились». Элен вспоминала: «Мы не разговаривали с другими заключенными. Не моя вина, что я там оказалась. Мы мало говорили о других заключенных. Мы говорили о другом»[231].

Альма не питала иллюзий относительно того, какая судьба ожидает ее девушек, если оркестр не оправдает ожиданий. Все они отправились бы в газовые камеры. Она неоднократно говорила Хильде: «Все в оркестре или выживают вместе, или умирают вместе. Третьего не дано»[232].

Одной из тем, которую никто из оркестранток не мог обойти стороной, была музыка, которую их заставляли играть, хотя всем было ясно, что решение всегда за Альмой. Пока она не трогала запрещенный репертуар, Мандель не вмешивалась. Каждый день, когда рабочие отряды уходили на смену и возвращались в лагерь, оркестр играл марши. К маршам сводился смысл его существования, сколько бы неприязни это ни вызывало у измученных женщин, проходящих сквозь лагерные ворота. Маршевая музыка позволяла эсэсовцам следить за строем и наказывать тех, кто не поспевает за ритмом.

Польская заключенная Ванда Копровская, попавшая в Освенцим в феврале 1943 года, рассказывала об ужасных утренних маршах. Под музыку женщины должны были быстрее расходиться на принудительные работы. Большинство заключенных никогда прежде не маршировали, поэтому, «когда давали сигнал к выходу и оркестр начинал играть, мусульманки [до предела истощенные и больные узницы] из последних сил старались идти с левой ноги в такт барабану… <…> Запинаться было нельзя, и больным приходилось, стиснув зубы, терпеть».

У ворот стояло лагерное начальство, в том числе унтершарфюрер СС Адольф Таубе, младший командир отделения, который ни с того ни с сего мог избить заключенного до полусмерти, и три самые жестокие надзирательницы Освенцима – Мария Мандель,