Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

Свальбову, или доктора Манси, как ее называли в лагере, отправили в Освенцим из Братиславы в 1942 году, в начале словацких депортаций. Ее четырехзначный личный номер – 2675 – означал определенные привилегии. Маргарита была на одиннадцать лет моложе Альмы, но стала другом, доверенным лицом и, как полагают некоторые, личным врачом Розе, а также смогла организовать поставки дефицитных лекарств и болеутоляющих[253]. Неизвестно, когда именно они познакомились, но как врач, пусть и еврейский, доктор Манси пользовалась в лагере относительной свободой и посетила несколько воскресных концертов Альмы. В 1947 году Свальбова написала мемуары, в которых посвятила Розе целую главу, рассказав об их дружбе, а в интервью, более сорока лет спустя, упомянула, что Альма была глубоко одинока. Она разочаровалась в любви и больше всего мечтала снова играть в камерном квартете с отцом[254].

Строгость Альмы к музыкантам распространялась и на переписчиц нот, которые сидели за длинным столом в одном из углов репетиционной. Некоторые из них жаловались, что Розе была даже более строга к ним, чем к исполнительницам: бумага, на которой девушки из чертежной, где работала Циппи, от руки вычерчивали нотные линейки, была настолько ценной, что любая ошибка считалась непростительной. Хильде Грюнбаум на своем опыте убедилась в требовательности Альмы, когда перестала играть на скрипке, чтобы посвящать всё время гармонизации и переписыванию нот. Хильде особенно запомнился один эпизод, как нельзя лучше отражающий перфекционизм Розе.

В конце декабря 1943 года Альма раздобыла для оркестра рояль. Шимона Лакса, дирижера мужского оркестра Биркенау, поразило, что авторитета Розе хватило даже для того, чтобы заполучить рояль, отсутствие которого он «так болезненно ощущал в начале карьеры аранжировщика», когда «приходилось гармонизировать и оркестровать по памяти мелодии, которые ему приносили»[255]. Один из мужских оркестров в Освенциме некоторое время использовал отреставрированное старое пианино, которое заключенные вытащили из реки. Клавиши у инструмента были цветными, подходящего белого материала не было. Еще одно плохонькое пианино служило для развлечения офицеров СС в блоке, где Хёсслер, снискав похвалу начальства, устроил бордель. Альма же, напротив, получила «Бехштейн», возможно реквизированный нацистами у местной семьи. Это объяснило бы, почему впоследствии инструмент пришлось отдать[256].

Альма доказывала лагерному начальству, что без фортепиано невозможно прописывать различные партии для ее необычного оркестра, где вместо духовых играли две скрипки. Розе доставались только ноты для фортепиано, и она просила Хильде гармонизировать мелодии. При этом сама стояла рядом и говорила, что писать. «Она была счастлива, что я полностью понимала ее указания», – вспоминала Хильде в 1998 году[257].

Должно быть, Розе была как никогда убедительна, рассказывая Хёсслеру, как необходим рояль девушкам-непрофессионалам, чтобы выступать на уровне, который устраивал бы надзирателей. Впрочем, успех этого предприятия мог быть связан и еще с одним событием, произошедшим в первые месяцы после того, как Альма стала дирижером.

В марте 1943 года в Освенцим прибыли две советские военнопленные: Шура Макарова и Алла Гресь. Шура родилась в Вологде в 1925 году, Алла, на четыре года старше, была родом из Украины. Вероятно, обе попали в плен в конце февраля после Харьковской операции. По прибытии в Биркенау обеим набили личные номера – 38115 и 38116. Соседние числа говорят о том, что Шура и Алла успели подружиться к тому времени, как оказались в лагере. Зофия Чайковская, которая в то время была дирижером и изо всех сил пыталась добиться достойных результатов, переживала, что не может набрать достаточно способных польских оркестранток-неевреек. Она решила посетить блок, куда поселили новоприбывших советских пленных, провела прослушивание и сразу же взяла Шуру гитаристкой. А вот Алла, украинская пианистка, изучавшая оркестровку, пройти прослушивание не смогла – не нашлось фортепиано. Хотя, возможно, ей как профессионалу было неинтересно играть в любительском коллективе.

Девять месяцев спустя, 19 декабря 1943 года, когда оркестр уже возглавляла Альма, в числе 234 заключенных Радомской тюрьмы очередной транспорт доставил в Биркенау еще больше советских военнопленных. Среди них были пианистка Соня (Зоя?) Виноградова и ее подруга Мария Галева. В некоторых архивных документах Виноградова значится как Зоя или Зофия, возможно, Соней в лагере ее стали называть по ошибке. Соня родилась в 1921 году в Ленинграде, в шесть лет пошла учиться игре на фортепиано и только начинала карьеру пианистки, когда в 1941 году ее призвали в армию. В звании лейтенанта Виноградова работала медиком в блокадном Ленинграде, была ранена и награждена орденом Красной Звезды за мужество. Осенью 1943 года она попала в плен к немцам и, пробыв месяц в Радомской тюрьме, в декабре была отправлена в Освенцим, хотя как военнопленная вообще не должна была оказаться в концлагере[258].

Соню и Марию перевели в блок для советских заключенных, где они познакомились с Аллой Гресь. Скорее всего, Соня и Алла общались с гитаристкой Шурой, которая играла в оркестре с марта и рассказала подругам о новом дирижере, Альме Розе, и о масштабных переменах в двенадцатом блоке, в том числе о том, что там появился рояль. Узнав, что Гресь и Виноградова – выдающиеся пианистки, а Алла еще и изучала оркестровку, Альма тут же предложила им присоединиться к оркестру. Таким образом, в его состав входило уже пять советских исполнительниц – гитаристка Броня Лабуза играла в ансамбле с мая, а мандолинистка Ольга Лосева – с августа[259].

«Самой общительной из них была Алла, – вспоминала Хелена Дунич, – но не настолько, чтобы открыть нам обстоятельства и причины своего пребывания в Освенциме… Нас заинтриговало, что эта троица – Алла, Соня и Мария – оказалась в обычном концлагере, а не в офицерском лагере, офлаге: все они были офицерами Красной армии».

Когда в распоряжении Альмы оказался рояль, она смогла набрать небольшую группу вокалисток, с которыми работала над аранжировками дуэтов и отрывков из оперетт для еженедельных воскресных концертов. Для работы над партитурами, в свою очередь, требовалась группа переписчиц и аранжировщиц. «Как-то к нам заявился лагерфюрер Хёсслер и сказал, что достал фортепиано… <…> инструмент перевезли в наш барак. Вскоре мне пришлось за него сесть», – вспоминала Флора Якобс, до этого игравшая на аккордеоне[260].

Хёсслер гордился женским оркестром, считая его «своим детищем», и в особенности сольными скрипичными выступлениями Альмы, которые, по его мнению, благотворно на него влияли. Зося Циковяк вспоминала, что «самые высокопоставленные немцы, даже из мужского лагеря, приходили послушать ее игру. Мы не раз с удивлением наблюдали, как комендант Хёсслер и оберауфзеерин Мандель «хвалились» Альмой перед гостями, пораженными и очарованными ее игрой»[261].